Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

злата, дерется яростно, но неизменно показывает спину, пугаем смертью. И готов перебежать на сторону сильного, ибо верен лишь двум вечным принципам — жизни, естественно, собственной да еще поживе. И чем цивилизованнее наемник, тем он сердцем непостояннее, изменчивее, подлее.

Это свойство было подмечено скоро, отчего в цивилизованном мире начали предпочитать наемников, цивилизации чуждых — варваров. Но сплоченная сила племенного войска с собственными вождями таила немалую опасность для самого нанимателя, ибо являлась орудием далеко не послушным, часто движимым собственным интересом, чрезмерно самостоятельным. Поэтому расчетливые цивилизованные мужи вербовали дикарей не племенами, а группами или поодиночке, при том стараясь формировать войско из разноплеменников.

Именно так поступали карфагеняне, нанимавшие под знамена двунадесять языков: ливийцев и нумидийцев, мавретанцев и балеаров, иберов и галлов, эллинов и италиков, сардинцев и сикелийцев. Пусть эта разноплеменность имела свои минусы — наемник, сражающийся не за Отечество, а за деньги, стоек в едином строю с единоплеменниками, но зато детям разных народов не так просто договориться между собой против недобросовестного нанимателя, как это случилось во время достопамятного восстания карфагенских наемников после войны с Римом. Зато этим сбродом легче было повелевать, натравливая один язык на другой, бессовестно из бавляясь от кондотьеров, службу уже сослуживших и за старостью иль наступившим миром более не потребных. Единственные наемники, с кем Карфаген неизменно считался, нумидийцы — всадники стремительные, неутомимые, не имевшие себе равных во всем цивилизованном мире и оттого исключительно ценные. Нумидийцев Карфаген нанимал за достойные деньги, позволял им иметь собственных офицеров, после войны отпускал домой с наградами и честью. А что еще нужно неискушенному варвару?

Дикому сердцу нумидийца лестно носить одежды, не уступавшие одеждам знати, и бряцать украшениями, вызывавшими зависть у ливийцев, иберов и галлов.

— Мы лучше всех! — орали молодчики-нумидийцы, приводя из очередного набега пленных или захваченный скот, швыряя к ногам Ганнибала драгоценную утварь, одежды и драгоценности. Почти каждый второй нумидиец имел перстень, снятый с римского всадника, в кошеле каждого бряцало серебро — за плененных, а потом выкупленных римлян. Нумидийцы — бравые парни, предпочитавшие кровавую драку пирушке, полусырое мясо — изысканным яствам. По вечерам они жарят на кострах сочащиеся кровью куски бычины и жадно пожирают их, наедаясь до нового вечера — на день вперед. Они пьют багряное вино, ведут неторопливые беседы, вспоминая родные края, оставленных дома матерей, жен, детей. Они мечтают о скором возвращении домой.

— Уже скоро! — говорил Буципса, воин из племени массилиев, своему соплеменнику Гиемпсалу. — Скоро домой!

Гиемпсал, медленно поворачивавший над костром нанизанную на стальной прут бычиную ногу, был не столь радужен в своих ожиданиях.

— Думаешь, скоро?

— Конечно! — жизнерадостно восклицал Буципса. — Уже три удачи! Еще одна, и эти парни поднимут вверх лапки. Никому не устоять перед Ганнибалом, конечно, если тот ведет в бой бравых массилиев! А ты что же, считаешь иначе?

— Не знаю. — Гиемпсал не хотел спорить, ибо нелепо опровергать отвагу нумидийцев или ганнибалову гениальность. Но что-то… Что-то было не по душе африканцу, выросшему в мире, где люди способны почувствовать приближение беды задолго до ее появления. — Прямоносые крепки в бою…

— Здорово!? — Буципса захохотал, сверкая в ночи на зависть ровными, ослепительными зубами. Подняв левую руку, он полюбовался в свете костра на три жирно поблескивавших армилла и перстни, которых было штук шесть или семь — никак не меньше. Буципса сноровист в бою, а еще более — после него; когда наступала пора брать добычу. Никто не смог сравниться с Буципсой в умении обирать павших и пленных. — Вот бы уж не сказал!

Гиемпсал снял ногу и принялся срезать кривым ножом прожарившийся слой. Ему помогал еще один воин, по имени Одербал, немой от рождения и потому только прислушивавшийся к разговору.

— Они были разбиты, — неторопливо вымолвил Гиемпсал, возвращаясь к разговору, — но кто скажет, что они плохо сражались?! Они яростно бились у реки, где только хитрость помогла нам одержать верх.

— У реки — да. А у озера?

— Тоже бились, насколько хватило.

— Ненадолго! — фыркнул Буципса. В битве у Тразименского озера он прикончил троих, а обобрал с два десятка.

— Да, ненадолго, но, заметь, мы, считай, не захватили пленных, не говоря о тех, что сдались, поверив обещанию Махарбала, что будут отпущены.

— А их не отпустили! — вновь фыркнул Буципса.

— И это нехорошо.

Буципса не стал спорить, хотя лично он не видел в том, что римлян не отпустили на свободу, как того обещали, дурного. Ведь обещал Махарбал, а отказался исполнить это обещание Ганнибал. У богов не было оснований для гнева.

— Зачем выпускать на свободу трусов?!

— Ну не скажи! — Гиемпсал поставил массивное серебряное блюдо с мясом между собой, Буципсой и Одербалом. Блюдо было уворовано нахапистым Буципсой в поместье римского богача. — Они бы дрались! Но что самое удивительное. Они потерпели три поражения кряду, потеряв многие тысячи воинов, и что?

— И что? — откликнулся Буципса, а Одербал вопросительно посмотрел на товарища.

— А то, что мы вновь имеем перед собой армию, еще бóльшую, чем все те, что мы разгромили. Помнишь легенду о змéе, у которого на месте срубленной головы вырастали две новые?

— Глупая сказка!

— Да. — Гиемпсал не стал спорить. — Но у этих римлян на месте срубленной головы тут же вырастают две. Мы побеждаем, но тратим силы, а они терпят поражения, но становятся все сильнее. У змеи уже три головы вместо одной, что была вначале.

— В чем же дело?! — Буципса подцепил ножом и бросил в рот приличный кус мяса, прожевал его и сопроводил добрым глотком вина. — Срубим сразу три. Срубим и поглядим, сумеют ли римские псы вырастить четвертую!

— Сумеют! — убежденно сказал Гиемпсал.

— Посмотрим!

Одербал замычал, знаками показывая: да хватит вам спорить. Говоруны на то согласились. Лишь хрустели хрящи на крепких зубах, да булькало подливаемое в чаши вино. Потом Буципса не выдержал и тихонько спросил:

— А к чему ты все это говоришь?

— А к тому, друг мой, — также, негромко ответил Гиемпсал, — что если война будет продолжаться еще год или два, нам следует подумать о том, на чьей стороне ее продолжать. Я, конечно, люблю Ганнибала, но закончить войну хочу на стороне победителя!

Произнеся эти слова, Гиемпсал многозначительно поднял вверх палец, давая понять, что сказал все, что хотел, и что больше этот разговор продолжать не намерен.

Каждый из спорщиков остался при своем мнении, но последующие дни подтвердили слова Буципсы. Римляне, ставшие куда более осторожными, почти робкими, ничего не могли поделать ни с Ганнибалом, ни со стремительной нумидийской конницей. Как ни старался Фабий, старый лис,