"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 - Александр Сергеевич Конторович

«Я родился на Колыбели. Едва ли вы слышали что-нибудь про Колыбель после того, как окончили школу. Ну, я напомню.

Старейшая из обитаемых планет, исторически входящая в состав Земель и не представляющая собой никакой ценности, кроме исторической и культурной. Недра её выработаны. Она на пенсии, и я попытаюсь объяснить, как это выглядит с точки зрения подростка.

Колыбель, как престарелую мать, целиком содержит Федерация. Формально она принадлежит человечеству, однако финансирует ее Главное Управление Археологической Культуры. Сохраняются исторические и архитектурные памятники, восстановлены утраченные биологические виды. Планета ни в чем не терпит нужды — это основное условие всей деятельности Управления. И вместе с тем она совершенно пуста. Вывела человечество к звездам, а сама отправилась спать.

Иммиграция на Колыбель закрыта, туризм ограничен: в очередь на посещение записываются за несколько лет, и мало кому это счастье выпадает дважды в жизни.

Аборигены... Остались те, кто по тем или иным причинам не решился улететь, когда началось расселение. Люди и семьи, которых не коснулись социальные механизмы, вынуждающие покинуть планету. Материальный достаток или, возможно, недостаток авантюризма... Остались те, у кого и без всяких звезд все было.

Ничто не мешает ветру дуть, а песку — пересыпаться. Никто не штурмует вершины. Пустые города, открытые двери: входи в любой дом, обмахни пыль и живи. Заводы стоят пустые, как пирамиды. Дороги... Как это описать? На новых планетах только воздушные магистрали. Полоса асфальта, уходящая за горизонт, потрескивающая под солнцем, шелестящая под дождем, ветви деревьев, нависающие над ней. Яблоки падают прямо под колеса, и этот запах в стоячем вечернем воздухе...

Непуганые антилопы выходят там прямо к домам, а леопарды царственно возлежат на ветвях, но и антилопы, и леопарды ведут естественный образ жизни: охотятся, размножаются, умирают, а человеку категорически запрещено оставлять следы существования. Деятельность его изменяет лицо планеты, а трогать экспонаты в музее строго воспрещается. Все, что вздумается, можно получить за государственный счет. Безмятежность. Что-то вроде возвращения к временам, когда люди еще не знали вкуса яблок.

Родители? На Колыбели никто никому ничего не должен: так уж повелось. Зачем заботиться о потомстве, когда о нем прекрасно позаботится государство? Я понятия не имею, кто и при каких обстоятельствах произвел меня на свет. Это никогда меня не заботило. То же и с образованием: никто никого не принуждает. Есть Сеть, по которой транслируются общеобразовательные программы; хочешь — смотри. Честно скажу — я не хотел. В первые годы жизни предпочитал беллетристику и художественные фильмы, а потом стремился узнать, каково оно на самом деле. Всем известно, что рекламные проспекты можно клепать при помощи цифрового монтажа.

К восемнадцати годам я уже видел все, что было мне интересно. Прошел на каноэ по рекам Северной Америки, переночевал на шелковых простынях королев в воссозданных интерьерах Версаля, пересек Тянь Ань Мэнь пешком, а на Мадейре ловил тунца. Здоровенный безграмотный лоб, высокомерный балбес и бездельник. Стоя в Пирее на молу из позеленевших глыб, я не вспоминал о тех, кто обтесал их и сложил тут, о муравьях, что построили муравейник, а только лишь о том, что этот муравейник — мой. Сейчас я думаю, что именно это подкупало нас, оставшихся, оставаться. Мы были наследники. Ну и, разумеется, полная кормушка.

Сейчас-то, глядя на все из пространства между планет, я понимаю, что настоящими хозяевами Колыбели были работники Управления, наполнявшие наши кормушки. Отданные им на откуп, мы превратились в декорацию, в доказательство того, что люди на Колыбели тоже были. Но, понимаете, когда стоишь на всем этом, оно выглядит совсем иначе. Оно незыблемо.

Это случилось на Мальте. Была у меня тогда привычка кочевать за летом в теплые края. На Мальте я задержался на неделю, на пути в Египет. Рассчитывал, помню, поплавать с аквалангом в Красном море и посмотреть, как выглядит закат над пирамидами, но в Валлетте было так тепло... так одиноко. Едва ли вы можете представить себе, что это такое — пустой портовый город. Он потакает безумию, заставляя либо бродить по крутым мощеным улочкам, каждая из которых выходит к морю, либо сидеть камнем на берегу, пока не стемнеет, и уходить со странной смесью пустоты и разочарования, которая от горького местного вина становится только сильнее.

В тот день я нашел лестницу к морю и сел на верхней ступеньке, потому что был больше, чем обычно, пьян. Солнце скоро зашло, стало черно, только море светилось, и меня охватило странное чувство: будто поселилось в груди другое существо и будто бы оно ворочается там, ему тесно. Крылья у него. Мне его было, понимаете, жалко и хотелось выпустить на свободу, только я не мог сообразить — как.

Шелест шин по асфальту отвлек меня, но самого авто я не увидел. Только свет фар поверх балюстрады, которая была черной и выглядела снизу неприступной, как крепостная стена. Свет и голоса. Женский, пронзительный и пьяный, мужской — спокойный, с оттенком презрения и намного более тихий. Звук пощечины. Мужчина засмеялся, и я услышал, как, удаляясь, щегольски щелкают по исторической мостовой его подошвы. Миг — и на балюстраде, балансируя бутылкой, стояла девушка.

Встретиться двоим, зависающим в свободном полете, на Колыбели почти немыслимо. Я настолько привык быть один, что остолбенел и лишился дара речи, когда она прошлась передо мной. Два шага туда, два — обратно. Белые туфли с острыми носами, белый подол, тугие молодые ноги в чулках. Больше ничего не помню. Света ей хватало только до колен.

— Привет! — сказала она, и по голосу я понял, что пьяна она не меньше меня. — Что ты тут делаешь?

Я сделал недоуменный жест. Я никогда ничего не делал. Только время убивал.

— Ясно. Еще одна игрушка.

— То есть?

— Ты не настоящий. Настоящие — это вот они, волонтеры или призывники, бюрократы Управления, те, кто заправляет тебе машину, ставит прививки, принимает и доставляет заказы, составляет сметы, отчитывается за использование средств. Оберегает твое безбедное и бессмысленное существование. Они — сейчас, а мы — где-то там, блуждаем в прошлом и живем на проценты.

Тут она ненадолго прервалась, приложившись к горлышку, — я увидел это по движению бутылки, описавшей полукруг.

— Будь ты раскрашенным дикарем, исполнителем ритуальных танцев или тенью из королевского замка, потомком царственной линии, бледным и бессильным, как привидение собственного рода, ты бы им хотя бы сгодился. Они наклеили бы на тебя ярлык. Сняли бы о тебе фильм. Масаи, мол. Или — герцог. Характерный мазок в полотне, которое