Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– Третий, – шепчет Геката задумчиво.

- Старший, - эхом вторит Мнемозина. – Климен Мудрый. Аид Стрелок.

Пламя не отзывается и не показывает – будто не слышит. Невинно делает вид, что оно – просто пламя.

– Он не показывается в огнях, – говорит Геката спокойно. – И не участвует в Состязании.

Аид-Невидимый – прозвали третьего брата. Отшельника и мудреца, отказавшегося от правления на Олимпе. Отдавшего другим власть. Удалившегося от всех, скрывшегося – не найдешь, не воюющего, не создающего союзов, изредка снисходящего со своей мудростью к тем, кто его найдет…

О нем почти не вспоминают, а если вспоминают – с недоумением и восхищением. Распускают слухи. Он, наверное, вовсе не знаком с Циклопами и не нуждается в подарках от них…

– Ата дружна с ним, – подала голос Мнемозина. – Только ничего про него не рассказывает. Еще с ним сдружился Гипнос. Говорил, что его друг и к нам наведывается. Наверное, хочет набраться мудрости… кто знает?

Геката кивнула. Вдруг встало под веками видение – давнее, двадцать лет, тридцать, сорок? Юноша в пастушьем хитоне замер на тропе возле Темных Областей… обернулся, махнул, улыбнулся, как старой знакомой.

Тускло блеснул старый лук на плече.

Мир молчал, не рычал на чужака. Кто ж облает простого любопытного отшельника?

Трехтелая улыбнулась – тремя улыбками.

– Теперь понятно. Нюкта предложит им в подарок третий мир – к Олимпу и к морю. Подземный. Они так желают править… третий из братьев возьмет его.

– Но ведь все считают, что на олимпийский трон претендуют только двое Кронидов, - прошелестела Мнемозина робко.

– Нюкта полагает, что трое, – отозвалась Трехтелая и загасила огонь.

– Что же полагаешь ты, о Прополос?

– Что по-настоящему на олимпийский трон претендует один.

[1] Прополос – служительница, указывающая пути. Один из титулов Гекаты.

[2] Дадофора – факелоносица. Один из эпитетов Гекаты.

[3] Сотейра – спасительница. Один из эпитетов Гекаты.

СКАЗАНИЕ 3. О СОСТЯЗАНИЯХ И ЗОЛОТЕ ТРОНОВ

Этною неизмеримой подавленный, зыбля темницу,

Снова с Зевесом ведет древнюю распрю Тифон…

Вячеслав Иванов

– Я ставлю на небо.

– Я ставлю на море.

– Я ставлю на…

Молчи, Мнемозина, этого не было.

Выглядит насмешкой, фантазией упившегося аэда: трехсотлетняя война, великие битвы, трое братьев – три стороны Силы. Сестры, ждущие братьев с войны, интриги, истребление целых племен, пожары… Война – стоглавая, ненасытная гидра, глотающая судьбы, калечащая жизни…

Кому, спрашивается, и на что понадобится такое выращивать?

Разве что каким-нибудь юнцам. Возомнившим по недомыслию, что они выше самой Ананки. Новоявленным пупам Земли.

К которым вовремя не явилась бабуля с игрушками.

Или, может быть, она там тоже к кому-то явилась? К этому, чужому, который смотрит из отражений неодобрительно – или к братикам его?

Что он там сказал ей – тот, к кому она пришла? «Мне не нужен древний лук, мне нужно что-то получше?» «Не хочу стрелять в отца, так царями не становятся?»

Иногда вижу его там, в водах. Белозубого, гибкого, ослепляющего блеском волос. Гордого – зачем такому старые игрушки, такой заведет себе новые…

И бабушка, пришедшая посмотреть на внука, в моем видении усмехается сухо и печально. Поднимается, складывает дрожащими пальцами яблоки в котомку. К яблокам кладет белую стрелку из адамантия. Старый, истертый лук. Потом вздыхает и медленно бредет по зеленому лугу, и трава ласкается к ее ногам, а она не замечает этого – грустна и растеряна, словно встретила не того.

А тот, кого она встретила, так и остается – без игрушек и с наивной уверенностью в том, что он знает, как становятся царями.

Наверное, садятся на золотой трон. На голову венец надевают. Выкармливают дикое, безразмерное страшилище – войну, когда могли бы – отсекать ей головы.

И стоят с тремя братьями над пропастью, выстраивают жертвенник, имя которому – клятва, считают потерянных и приобретенных союзников, строгают детей, вызывают восхищение, истребляют народы…

– Малыш, – говорю я этому, который в видениях. – Ты думаешь – так становятся царями?

Дожидаюсь его кивка там – гордого, ликующего. Да! Так становятся царями! В таких кузницах куются правители!

И тогда уже пожимаю плечами.

– Ну, тогда это отвратительные цари.

Эос не жалела росы на траву – сандалии стали мокрыми вмиг. Над головой раздалось заливистое ржание – приветствовала четверка солнечного Гелиоса, как раз выводящего колесницу в полет. Остроглазые красавцы – Ламп и Бройт, по голосам слышно. Ржут призывно, нетерпеливо: «Давай, давай! Заезжай к нам, наши соскучились!»

Всегда хотел себе колесницу – Гелиос, с которым я сошелся лет сорок назад, утверждал, что у меня талант. Коней предлагал даже – смоляных, с таким нравом, что Амалфея обзавидуется.

Только вот по колеснице тебя слишком легко найти. Отследить по летящей четверке скакунов.

А если уж ты – Аид Стрелок…

Лук трепетно соскользнул с плеча, лег на стол неуютного жилища – горной пещеры, кое-как уставленной грубой мебелью, какую сумел добыть мой распорядитель. Вчера в пещере был только стол да ещё лавка у стены. Сегодня прибавилось ложе, устланное шкурами, кресло взялось откуда-то, светильники – страшные, но все-таки горят. Вода в тазу для омовения. Уют для невидимки.

Шлем лёг рядом с луком – кажется, они там перескрипнулись на столе, подарок и подарок, близкие родичи через тех, кто их создавал. Чем-то даже и похожие – шлем получился лёгким, холодным и серебристым, будто застывшие воды текущей воды переплелись с морозным воздухом. Хтоний – по имени того мира, куда я время от времени наведываюсь втихомолку.

Наверное, лучникам невидимость больше всего к лицу. Можно бы с этим поспорить – кому она вообще к лицу бывает? Только вот что-то титану Титию, который ныне отправился жить в Тартар, спорить не хочется.

Он-то армию собирал. С драконами ездил, договаривался. Уже провозгласил – что сделает с нахальными щенками-Кронидами, когда взойдет на Олимп.

Теперь вот драконов нет, Тития нет, а армия… что армия? Разбредется, нового хозяина себе искать будет. Хозяева – они ведь не переводятся

Одно плохо: титаны эти … пока допрёшь, пока в Тартар скинешь. Ещё с отца заметил: хорошо бы на такое колесницу. Везти быстрее, опять же. И устаешь меньше: если шагать по-божественному, изламывать