Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Мать не мать – она жена, зовущая мужа с пира.

Муж с пира возвращаться не собирается. Муж собирается на пир.

Крон Криводушный, сын Урана, Повелитель Времени, расхаживает по площадке. Спокойный, довольный. Бросается распоряжениями: тут нужно бы топлива в костры подкинуть, а тут – еще баранов прирезать. Обещаниями тоже бросается: ничего, мол, братья и сестры. С кем не бывает. Вот кончится сегодня все и заживем, заживем!!

А титаны и титаниды прячут глаза, будто не Крон перед ними – безумный Уран, ввергавший детей в пасть Тартара.

Будь их воля – они заткнули бы еще и уши. Чтобы не слышать отрывистых фраз, которые вырываются изо рта предводителя.

– Думала убрать меня… ха! Да я ее саму… свиток ее… в пепел… А ты ее послушала – на кой?! Обманула тебя, она и меня так же, с этим пророчеством. Ну ничего, я знаю… у меня теперь есть, чем… вот только это кончится…

А это всё не кончается.

И ожидание становится вязким, и у Крона заостряются скулы, и Повелитель Времени, гневно вскрикивая, подгоняет мгновения, как непослушных овец: когда же, когда же… скоро?! Какое там скоро!

Вглядывается в лица с опущенными глазами. Где – этот, который воплощенное пророчество?!

Где тот самый сын Времени? Где – Климен?

…нет его.

Пророчество коварно. Оно прилетает из ниоткуда, из невидимости.

Вдруг.

Мелькнуло в воздухе мгновение. Ужалило. Пропало, подмигнув искристым бликом.

Крон, вскрикнув, схватился за плечо. Сквозь пальцы брызнул ихор – солнечными лучами полыхнул в воздухе, рассыпался потерянными для времени минутами.

– Что это, мама? – прошептала Гестия, оглядываясь.

– Что это? – выдохнул, хмурясь, Зевс.

– Что… – далеким эхом простонали титаны.

Вторая стрела мелькнула в воздухе рыбкой. Или нет, не вторая. Та самая стрела, только прилетевшая во второй раз.

Опять из ниоткуда.

Высвистела в воздухе насмешливую песню, с беспощадной меткостью воткнулась в бедро Времени.

Время рыкнуло, зашипело сквозь зубы, нетерпеливо огляделось по сторонам, растрепывая волосы по ветру.

Время поймало третью стрелку – легкую, полную веселой злости – под лопатку – и нырнуло вперед, ловя скрюченными пальцами воздух.

– Кто? Кто посмел?! – вопль копьем вонзился в невинное вечереющее небо. – Кто посмел?!

– …ты хотел меня видеть, отец.

* * *

Я не прятался – ступал медленно и твердо, глядя ему в лицо. Нецарский сын, пастушок, выращенный на Крите нимфами. Перепоясанный шкурой черного леопарда. Со старым луком в руке. Босиком – мне просто привычнее так, когда ступни чувствуют крепкие кости матери-Земли, которая за что-то на тебя, отец, сердится.

Амалфея шла рядом и выступала куда более царственно. В бороде у нее застыл цветок ромашки, взгляд полыхал угрозой, а рога она несла с таким достоинством – куда там моему истертому луку.

Куда там белой стрелке, для которой не нужно колчана.

Смешное, наверное, и нелепое зрелище: пастух-лучник вместо героя из пророчества. Мне бы, может, жениться на Метиде, взять у нее приличную одежду, заявиться к тебе с хитроумным планом… глядишь, в песни вошел бы.

А так – братья смотрят пораженно: это еще что? Спаситель наш, что ли?! Сестры аж глаза прикрыли, только одна, рыжая, впивается взглядом. Мать напевает песню, улыбаясь отвлеченной улыбкой – будто нет меня.

Титаны, наверное, смеются про себя, только вслух почему-то забывают. Расступаются, будто за мной по пятам не коза, а эта самая… которая из-за плеч. Которая врала, что ось мира вращает.

– Вот какой, значит, – улыбка у него – кривая. Лезет на лицо убийственным серпом. Наверное, как тот, который ему Мать-Гея выплавила.

Я не умею так улыбаться – а значит, мы непохожи с ним, пусть у него тоже острые скулы, и глаза черные, и волосы, нетронутые сединой, ползут на плечи.

– Что, воин, – весело спросил Крон и показал белые зубы. – С луком на безоружного, а?

Я не ответил и поднял лук, на ходу ловя пальцами белую легкую стрелку-молнию.

«Со стрелами на безоружного? Да?» – издеваясь надо мной, спрашивали его глаза.

«Пока что три стрелы, – метнул я ответный взгляд. – Три стрелы за пятерых твоих детей, Повелитель Времени».

Тебе не кажется, что счет неровный?

И четвертая и пятая рванулись с пальцев – одна за другой. Молниями – потому что они и были молниями, холодными, белыми, пронзающими время… и истаивающими в нем, нанося глупые, болезненные, раздражающие раны.

Время не так просто ранить. Даже адамантием.

Я понял это, когда натянул лук в шестой раз – за себя. И стрела, белая и легкая, затрепетала в пальцах у смеющегося Крона.

– Чем это ты так? – небрежно бросил Повелитель Времени. – Ах да, я такой в детстве игрался. Циклопы в дар отцу ковали. На пробу.

Стрелка вращалась в пальцах под его смех. Белая, легкая. Дарящая обманчивое могущество.

Выкованная Циклопами игрушка. Годная разве что на то, чтобы промахиваться. Попадать по леопарду, по змее, по отцу. И – промахиваться. Потому что это не орудие нападения. Мести. Убийства.

Потому что это вообще не оружие.

Оружие может быть одно. Которое я уже выбрал. До того, как шагнуть к Олимпу.

Стрела, к которой не нужен лук, легким перышком вращалась в пальцах отца.

– У тебя больше нет выстрела, – сказал он злорадно. – Кажется, ты его подарил.

Ты знала об этом, бабушка-Гея, когда дарила мне это? Знала, что он постарается забрать у меня оружие – потому и дала два?

Выбор из двух.

Пальцы стиснули теплый, старый металл, вышедший из плодоносных недр матери-Земли.

Лук, к которому не нужно дарить стрелу.

– У меня есть еще выстрел, отец, – прошептал я, глядя ему в лицо. – Я не выстрелил за мать.

И резко потянул назад тетиву, свивая из воздуха свою настоящую стрелу – сковывая из серебристого ихора, блестящего на щеке матери, и ее тихой, безумной песни, и плача золотоволосой сестренки, и страха в глазах братьев, и беспокойных, проклятых лет на острове Крит. Вытаскивая из воздуха, выплетая из горечи и ненависти.

Черное острие легло на тетиву пророчеством. Нацелилось безошибочно – оперенное шепотом Урана-Неба над головой: «Тебя свергнет сын, сын, сын…»

И он услышал это, потому что перестал улыбаться, потому что оскалил зубы, мотнул головой, чтобы не слышать – и стиснул пальцы, словно сжимая рукоять, древнюю, страшную…