Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– Хорошо?!

«Он уже забрал Главку и Кимо…»

В грот, где мы сидели, глядя на ласковую воду, долетали песни нереид – протяжные.

Жалобные, прощальные.

«И тогда твой отец рассказал ему о своих догадках, – отозвался я, тоже глазами. – О своих вещих догадках. Обо мне. О лучнике-невидимке».

Дзынькнула, оборвалась тетива внутри. Затопила волна облегчения – наконец-то.

Странно, что Крон еще не навалился на Крит со своими подручными.

– Это потому, что он боится пророчества… – шепнул за спиной тот самый, непонятно чей голос.

Ну да. Боится, что встретится со мной лицом к лицу в бою – а пророчество возьми да и сбудься. Так что надо бы соломки подстелить.

«Здесь соглядатаи, – она прижималась ко мне и запрокидывала подбородок, чтобы разговор был – взглядами. В глазах – плескалось бирюзой отчаяние. – В округе его соглядатаи. И он позовет тебя к Олимпу. А я должна…»

Я знал, что она должна. И знал, чего она не может. Предательство для чистой нереиды – яд.

А я, наверное, должен сейчас от судьбы бегать…

– Наши встречи были хороши, – сказал я, целуя ее. – И я дарю тебе свой выстрел. Один свой выстрел. Делай с ним что хочешь.

Вложил в ее пальцы легкую стрелку из адамантия. Слегка сжал – она сопротивлялась, так что мне пришлось приложить усилие. Улыбнулся тревоге – бескрайней и глубокой, плещущейся в ее глазах.

«Безумец…» – шептали глаза.

– Безумец… – простонал голос из-за плеч. – Ты идёшь в ловушку!

– Да, – согласился я весело и встал. – Иду.

Ушел, не прощаясь – кивнув Левке напоследок. Не обещая вернуться – потому что кто там знает, куда ухожу. Мойры, которые на Олимпе плетут свои нити – они, наверное, знают.

А может, и нет.

В ловушку меня пригласили, когда я задумчиво рассматривал два своих оружия на морском берегу. Крутил их в пальцах, сравнивал. Шептал под нос фразы из памятного разговора: «Стрелы тебе не нужны…», «У тебя – стрела…»

И одна из фраз начинала казаться тусклой, лживой.

А божка этого я даже сразу не заметил. Тем более что он наткнулся на мой отряд копейщиков. Только когда божок с ругательным воплем в третий раз пробежал мимо меня, преследуемый злорадно мекающей козой, – поднял взгляд.

И сказал «Радуйся».

– Рогом тебе в зад за такое «хайре»! – прозвучало мимо меня, когда божок пробежал по песку в четвертый раз.

Круглый такой, мордатый. Когда я отозвал козу, он только носом фыркнул, и плюхнулся на берег. Смерил полным ненависти взглядом Амалфею. Вытер пот с лысины.

– Радуйся, как же. Коли не подавишься вестями.

Вытащил из-за пазухи что-то жареное, впился зубами. Кажется, даже – в козью ногу. Амалфея уставилась на пузатого мрачным взором, который обещал визитеру скорую гибель.

Вот как только хозяин отвернется, да.

– Вестями?

– Вестями, ага. Тебя тут Крон зовет. Присоединиться к мамаше и братикам и сестрами, значит.

Стукнуло там, внутри. Раз, другой, потом разошлось, неуемное…

– Он их нашел.

Хмурый лысый божок, пожиравший жаркое на песке, пожал плечами.

– А что ж не найти. Кого люди выдали… кого нимфы. Страшно, понимаешь, если твою семью грозятся в Тартар запихать. Так это… он тебе тут передавал кое-что.

Голос Крона был нестрашным. Не грозным. Заглушался чавканьем.

Может быть, отец на такое и рассчитывал.

– Говорит – если явишься, то сестер отпустит. А не явишься – ну, тогда пережрет всех до единого. Там уже, к слову, костер зажгли, овощи приготовили…

И на лук мой косится. Мол, ага, ага, давай, стреляй.

Наверняка ведь его сюда в наказание какое-нибудь прислали.

– Что бы сделал ты?

– Чего?!

Оторвался от жаркого, уставился на меня прищуренными глазками. Даже жир с губ вытер.

– Что бы сделал ты? На моем месте?

Божок хмыкнул. Пожал плечами.

– А не пошел бы. Тут, конечно, к вечеру весь остров сплющат – и великаны, и титаны, и чудовища. Но сбежать-то, наверное, можно.

– Хорошо, – сказал я. – Передай ему это.

– Что передать?

В ответ я посмотрел на Амалфею: мне прискучил разговор.

Очень скоро божок покинул берег бегом, невнятно ругая «проклятое отродье» –непонятно, то ли козу, то ли меня.

Я встал. Отряхнул песок с бедер, со шкуры черного леопарда, по которому однажды не промахнулся…

Интересно – что чувствует стрела, которая так долго летела к цели, а теперь – вот-вот и поразит ее?

Наверное, одно. Стремление попасть.

– Ты все-таки идешь? – шепнул голос из-за плеч. – Напрямик, в ловушку? Зная, что может быть… там?

– Да, – ответил я впервые. – Я иду. Иду на Олимп.

– Но почему?! Почему – так?

– Потому что Крон не знает, для кого это ловушка. Потому что я понял. Потому что я долго учился не промахиваться…

Песок запел свою сухую, тихую песнь под ногами.

– Потому что это ты, Ананка моя.

* * *

На площадке перед Олимпом было глухо. Горели костры – на них готовились блюда, которых никто не касался. Благоухали сосуды с медовым вином – к которым никто не притрагивался.

Титаны прятали глаза. Светлоусому Япету еще приходилось унимать сынка – голубоглазого Прометея. Предвидящий хватался за голову, шептал: «Как мы можем позволить такое!»

– Цыц, – с сердцем выдал вещий Япет. – Не тебе о путях Ананки судить.

И спрятал глаза, как все – чтобы не смотреть туда, в центр площадки.

Три девочки, уже входящие в возраст девушки. Двое мальчишек – старший пытается рассказать младшему какую-то историю про лошадей. И мать – с пустым, отрешенным лицом, в разорванных одеждах. Глаза-звезды потускнели, лицо – в царапинах, и тихая песня – безумная – слетает с губ.

Мужа с пира жена зовет:

Заплутал средь хмельных друзей.

Плачут дети, угас очаг –

Возвращайся, хозяин, в дом…

Мать не видит детей. Не видит дочерей: рыжая худышка Гестия обнимает высокую, светловолосую Деметру. Младшая, Гера, гладит материнскую руку, шепчет: «Мама, не надо опять эту песню, давай я лучше другую…»

Не видит сыновей. Зевс сжимает зубы, цедит, что вот, ему бы только вырасти, а он бы этого гада, он бы… Посейдон кивает и подтверждает: еще как, да.