Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

— Приведите пример такой несовместимости.

— Если в параллельном мире никогда не существовало какого-то континента или если состав воздуха или анатомия человека принципиально отличается, такая информация не встроится в нашу картину мира. Она будет отброшена как сон, фантазия или бессмыслица.

— Значит, эффект Манделы — это не доказательство параллельных миров, а след от возможного контакта?

— Да, Андрей Викентьевич. След, но не доказательство. Психолог скажет: память реконструирует прошлое. Нейробиолог скажет: мозг экономит ресурсы и достраивает детали. А мы с вами можем предположить, что иногда он достраивает их, извлекая не из воображения, а из соседней ветки реальности.

Андрей Викентьевич остановился у окна. За стеклом лаборатории мерцал ночной город.

— То есть наш мозг, не спрашивая хозяина, может залезать в параллельные вселенные, шарить там, как в сундуках у бабушки и таскать оттуда всякую гадость?

— Я даже больше скажу — «злые языки» утверждают, что объёма нашего мозга не хватит и на десятую часть от хранимой в нём информации и основной массив наших собственных личных знаний покоится в некоем облаке мироздания, к которому наш мозг обращается, когда в этом появляется нужда. Теория внешней памяти, кстати, хорошо встраивается в феномен озарения, природу которого нейробиологи так и не смогли разложить по полочкам…

— Это весьма познавательно, — медленно произнёс продюсер, барабаня пальцами по столешнице, но это ни на йоту не приближает меня к ответу на вопрос, с которым я приехал в Москву.

— Эта информация была необходима для пояснения, что невозможно взять и спуститься по временной шкале, как по лестнице… Впрочем, как и подняться по ней в будущее, — пробормотал Пётр, превращая рисунок на салфетке в полноценный абстракционизм. — Вот почему Поспелов ненавидел термин «машина времени». Машина времени предполагает дорогу туда и обратно. Как метро. Сел на станции «сегодня», вышел на станции «вчера», купил газету, вернулся.

— А у нас?

— У нас не метро. У нас стрелочный перевод.

Пётр нарисовал ещё несколько ответвлений.

— Вы, как личность, не едете назад по тем же рельсам. Вы переводите состав на другую линию, которая похожа на прежнюю, с одним существенным отличием!

Пётр театрально поднял указательный палец и выдержал МХАТовскую паузу

— Это не путешествие во времени, — сказал он.

— Я рад, что ты решил начать с утешения.

— Нет. Серьёзно. Если бы это было путешествие во времени, у нас была бы одна линия событий. Одна история. Кто-то ушёл назад, что-то изменил, и мы либо помним старый вариант, либо не помним, в зависимости от правил фантастики.

— А у нас?

Пётр облизнул пересохшие губы.

— А у нас правил фантастики нет. Есть физика. И она гораздо хуже.

Андрей Викентьевич посмотрел на телефон.

— Матрешка, он сейчас нас спасает или добивает?

— Пётр формулирует рабочую гипотезу, — ответила Матрешка. — Вероятность соответствия наблюдаемым данным: высокая.

Продюсер тихо выругался, но без злости, скорее по обязанности.

— Продолжай, физик.

— Нельзя изменить прошлое своей ветки. Нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Прошлое — это базовые координаты. Если вы вмешиваетесь в точке, которую считаете прошлым, вы не меняете свой мир. Вы создаёте новую последовательность событий. Новую ветвь. Новый мир с альтернативной историей.

— Как это возможно?

— Смотрите. — разгорячился Пётр, — В квантовой механике есть многомировая интерпретация Эверетта. Она не говорит, что миры появляются из ничего как декорации. Она говорит, что волновая функция развивается унитарно, без мистического коллапса, а наблюдатель оказывается скоррелирован с одним из результатов. Для него реальность выглядит определившейся, но глобально существуют все согласованные ветви.

— И Поспелов тоже верил в это?

— Поспелов не «верил». Он использовал как математический язык. Ему было всё равно, как это называть: ветвление, альтернативные истории, сектор пространства состояний. Главное — нельзя просто взять и стереть уже реализованную историю. Можно только перейти к другой конфигурации или породить её через вмешательство в граничные условия.

— Породить мир, — медленно сказал Андрей Викентьевич.

— Да.

— Ничего себе «только».

— До момента так называемого переноса эта реальность вообще не существовала! Вы своей волей создаёте принципиально новую вселенную паралельно вашей собственной!

— Как это возможно?

— Так, как написано в Священном писании — «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему…», где образ — это внешний вид, а подобие — возможность творить также, как это делал Всевышний.

— Звучит ещё более фантастично, чем у Стругацких…

— Наоборот — сразу становится понятно, почему историю сотворения мира и библейские ТТХ человека не оспаривают ни христиане, ни мусульмане, ни иудеи…

Андрей Викентьевич долго молчал.

— У меня сейчас голова взорвётся от потока трудноперевариваемой информации… — вздохнул он, покачав головой. — предлагаю разделить наш диспут на две части, на теоретическую, где вы мне когда-нибудь подробно и тщательно растолкуете, как Пятикнижие соотносится с безграничными возможностями грешного человека, и на практическую, где просто и доступно разжуёте, как исправить то, что произошло…

Продюсер посмотрел на мокрую улицу. Проводил глазами прогуливающуюся девушку в красном плаще с жёлтым зонтом.

— Сейчас я задам вопрос, ради которого приехал в Москву. Не ради рисунков на салфетках, не ради памяти Поспелова, не ради института времени и этой чёртовой научной фантастики, а ради двух человек, Петя. Двух живых людей, которых Матрешка умудрилась отправить в тысяча девятьсот шестнадцатый год. Во всяком случае, она утверждает именно так. Даниил Мирский и Василиса Стрешнева.

Дождь стучал по козырьку кафе. Пётр медленно закрыл глаза.

— Она сказала «отправила»?

— Она сказала «перемещение выполнено частично успешно». Это, как ты понимаешь, добавило мне оптимизма.

— Частично?

— Да.

— Что именно было частично?

Андрей Викентьевич усмехнулся без улыбки.

— Вот видишь. Я задаю человеческий вопрос: как вернуть людей. А ты сразу спрашиваешь, какая часть катастрофы оформлена правильно.

— Потому что от этого зависит, живы ли они.

Эти слова повисли между ними сразу и окончательно.

На секунду Андрей Викентьевич перестал быть продюсером, начальником, человеком, привыкшим приобретать и продавать невозможное за наличные или обещания.

— Она утверждает, что живы, — сказал он.

— Матрешка?

— Да.

— На основании чего?

— На основании «сохраняющейся биографической активности объектов», как она утверждает.

Телефон завибрировал. На экране появилось сообщение без имени отправителя:

СОХРАНЯЮЩАЯСЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.

Андрей Викентьевич повернул экран к Петру.

— Вот. Она издевается или утешает?

— Матрешка, — сказал Пётр.