Умирать, так с музыкой - Светлана Волкова

И указал на меня.

– Технически это Светка, – брякнула я, не задумавшись, и подруга пихнула меня локтем в бок.

– Рит, это что за козел однорогий?

Нет, ей-богу, отправлю ее на курсы этикета, если выживем, конечно.

– Последняя душа, что ты хочешь? – невозмутимо продолжил Демиург, переключившись на нее.

– Выбрать себе форму по своему желанию, задолбало быть ездовым сфинксом! – выдала Светка и тут же была окружена туманом, а потом из него выпала она же, только в человеческом облике. Естественно, этот всесильный балбес не озадачился одеждой, и Света предстала перед всеми в костюме Евы. Флорентин восторженно засопел и, сняв с себя еще и пиджак, прикрыл ее красоту.

– Предпоследняя душа, а ты что хочешь? – Аркадий хитро смотрел на меня. – Но учти, попросить можешь либо для себя, либо для других. Придется выбрать.

Я улыбнулась и сказала безо всяких долгих раздумий:

– Свободы для всех. Пусть привязанные к академии души получат покой, а студенты будут сами выбирать, помнить им свое прошлое или нет. И больше никаких рабских трудовых договоров.

– Тут явно больше одного желания, – загнул пальцы Аркадий. – Но у меня есть идея.

Я сразу напряглась, зная, какой ветер гуляет в этой однорогой голове. Возможно, не зря. Земля пришла в движение, поднимая осколки камня и унося их в сторону, а в это время сверху спикировала копия нашего факультета, только в ослепительно белом цвете. Она зависла в перевернутом виде, крышами вниз, а потом начала медленно опускаться, погружаясь в серый сумрак и теряя свой первозданный сияющий вид. Мы стояли, задрав головы, и пялились на это чудо. Перевернутый Светлый факультет навис над нами, как какая-то летающая тарелка из сай-фай блокбастеров, а в это время под ней строительный мусор, в который сегодня превратился факультет, собрался в некое подобие былых зданий. А потом они вдруг соприкоснулись, и в яркой вспышке родилось нечто иное.

– Нарекаю тебя новой Академией Небытия, а тебя, – палец Аркадия уверенно указал на меня, – хранительницей душ этого мира! Ты согласна?

– А если откажусь…

– …наш договор теряет силу.

Так вот что за идея! Я растерянно заморгала, и тут к нам подтянулись студенты и преподаватели, переждавшие бурю в катакомбах. Они тоже слышали все от первого до последнего слова, и кто-то самый смелый первым крикнул:

– Соглашайся, Кудряшова!

– Кудряшову в ректоры!

– Требуем сменить власть!

Я слушала, как мою фамилию скандирует толпа – монстры снаружи, нормальные ребята внутри. Я переглянулась с друзьями, поймала взволнованный взгляд Лайза.

– Если обманешь, рог вырву, – пообещала я.

– Да будет так! – радостно возвестил Аркадий и растаял в облачках тумана, пока я не очнулась и не передумала. Так он в очередной раз перевалил всю работу и всю ответственность на чужие плечи. Жук он, а не единорог.

Лайз потрогал шею, и недоверие в его глазах сменилось облегчением. Морис и Рэнди посмотрели друг на друга и вдруг кинулись обниматься. Мия заплакала, и брат прижал ее к груди. А я…

Я вдруг почувствовала все, что чувствовали они, все, что чувствовали вокруг те, кто вдруг стал моими подчиненными. Они вспоминали свою жизнь от рождения до смерти, и теперь им всем предстояло самим решить – надо ли им помнить. Но чтобы понять, надо было пережить это. Тысячи душ, привязанных к академии, получали свободу, разрывались договора, и не только Лайз, но и Куросаки, Копецки, Сердолий – все вольны были уйти и остаться.

– А нам что делать? – в один голос спросили позабытые всеми драконы.

– Плодитесь и размножайтесь, – напутствовала я. – Только где-нибудь подальше.

Арлетта и Миллхаус сначала не поверили, а потом улыбнулись друг другу так счастливо, что я убедилась, что поступила правильно. Мелькнуло в толпе довольное личико Кирры, и подруга, наконец, покинула нас навсегда.

На небе желтым пятном светило долгожданное солнце.

Эпилог

– Ну хорошая же идея? – Морис возлежал на шезлонге и покачивал щупальцем с зажатым в нем коктейлем.

– Хорошая, – покорно согласилась я, потому что друг задавал этот вопрос уже в пятнадцатый раз, и легче было согласиться, чем прослушать еще одну сорокаминутную лекцию о пользе отпуска.

– Очень хорошая, – Рэнди с довольным видом жевал сосиску, вытащенную из хот-дога. Сам хлеб дожевала Чернушка, менее разборчивая в том, что попадает ей в рот.

Дело в том, что я уже полгода разгребаю дела Академии Небытия, на которые Миллхаус в свое время положил хвост. И, говоря откровенно, теперь я могла простить его за все и даже больше, ибо работа ректора – это ад! Всем чего-то от тебя надо: сначала тебя качают на руках как спасительницу и героическую героиню, а потом выстраиваются в длинные очереди, чтобы донести до тебя все свои накопившиеся претензии к еде в столовой, к организации досуга, к храпящим соседям, в конце концов. Преподаватели не лучше. Едва я впервые зашла в уже свой кабинет в башне (главное, не забыть убрать нами же выложенный барельеф), так и не вышла, пока не приняла всех, вместе и по отдельности. Но самое удивительное – не уволился никто! Правда, пришлось поднять оклад, увеличить отпуск за ненормированный рабочий день и еще компенсацию за вредность ввести. А вот Сорамару ушел, практически на следующий день после нашей победоносной реорганизации. Тихо и по-английски. Никто и не подумал его осуждать, но к новому уборщику привыкли не сразу. Пока Амилота не принес рекламку салона «Мадам Ленорман», гласившую, что теперь у них работает «настоящая японская предсказательница» с весьма необычным методом гадания на метелке для пыли.

Студентам дали внеплановые каникулы, чтобы примириться с вернувшимися воспоминаниями о жизни, о тех, кто остался по другую ее сторону. И в какой-то момент я правда подумала, что совершила ошибку.

– От того, что я был жирным и помер от жадности, ничего не изменится, – утешил меня тогда Рэнди. – И то, что Морис был любвеобильным актером погорелого театра, тоже. Да, у нас была своя жизнь и мы уже начали ее вспоминать, пока жили у потомков Амилоты, но ты же не будешь вечно убиваться из-за того, что детство прошло? Рано или поздно все заканчивается и становится чем-то новым.

Наверное, я просто не ждала от него таких глубокомысленных изречений, потому что долго молчала, укладывая в голове.