Павший - Анна Щучкина

– На всякий случай, – добавил Аджит. – У реки память короткая. Где мелко сегодня – завтра может быть глубоко.

– Идите спать, – сказал я им. – Завтра император, скорее всего, ускорит марш. Он не любит задерживаться.

– Ну, – усмехнулся Тан, – вы найдете способ его замедлить.

Я похлопал его по плечу и повторил:

– Иди спать. У нас впереди много работы.

Мои лейтенанты ушли. Плечом к плечу. Мои самые верные друзья.

Я остался один у шатра Анисы. Не звал. Не нарушал сон. Просто стоял рядом – на расстоянии, которое говорило: ты не одна, но я не давлю.

За тканью – шорох. Аниса ходила по шатру, как дракон по клетке.

Я коснулся костяшками пальцев деревянной стойки. Тихо. Только для нас двоих: тук-тук… тук.

В ответ – едва слышный щелчок. Наверное, она стукнула перстнем по пряжке. Она слышала. Понимала. Знала: не одна.

– Я здесь, – сказал я тихо.

Чтобы слова дошли только до нее.

За тканью – тишина. Потом – легкий вздох. Не грустный. Благодарный. Аниса понимала: что бы ни случилось – она под моей защитой. Больше я ничего и не мог ей дать. Но это отдавал без остатка.

Кузнечик пел свою песню. Тот же ритм: два – один – два. В скрипе телег – почти то же самое, только ниже. Я запомнил этот звук. На случай, если завтра его не будет. В этой войне слишком многое исчезало внезапно.

Я лег поздно. Сон не пришел. Я лежал и думал о старосте – он «вернется быстро». Но мы оба знали – не вернется. Думал об офицере с блестящим шлемом – и его вере, что страх – лучший учитель. Об интенданте – чей мягкий голос резал острее клинка.

Думал о Тане – как он умел остановить грубость, не повышая голоса. Об Аджите – как он вызывал детские улыбки, раздавая побитые угольки.

Старался не думать о жене. Эта боль слишком свежа. Но мысли сами возвращались к Дагадар. К тому, как она смеялась, когда мы строили планы и верили, что можем изменить мир. Как плакала, когда вспоминала тех, кого потеряла в этой войне.

Наверное, поэтому я не мог пройти мимо голодного ребенка. Не мог позволить издеваться над беззащитными. Я помнил Дагадар, и ее доброе сердце продолжало биться в моей груди. Несмотря ни на что.

До тех пор, пока вдруг не сжалось. На границе сна и яви я услышал треск пламени в воздухе – неужели портал? Аиса?..

Но это оказался лишь очередной походный костер.

Утро пришло с приказом императора: сниматься раньше рассвета. Обоз – в путь, пока прохладно. Император любил показывать, что его армия – быстрая, неостановимая, сильная.

Я встал в колонне слева, впереди инженерного обоза. Отсюда лучше видно дорогу, можно заметить трещину, размытый грунт – то, что другие пропустили.

Тан и Аджит ушли вперед – проверять броды и мосты.

Конь императора – огромный черный жеребец – отбрасывал на дорогу длинную тень. Как стрела. Или как путь, по которому шла смерть. В этой войне – одно и то же.

Перед выходом я заглянул к раненым. Трое тяжелых: двое – с ранами в бедро, один – с пробитой кольчугой и разорванным плечом. Лекарь кивнул: выдержат переход, если везти в повозках.

– Боль терпимая? – спросил я у парня с повязкой на плече.

– Терпимая, командир, – ответил он, едва шевеля бледными губами, и сжал кулаки, чтобы не застонать.

– Дай ему еще настойки мака.

– Уже давал. Если дать больше – так заснет, что не проснется.

Я кивнул. Война – это выбор между болью и риском. Слишком много лекарства – человек не просыпается. Слишком мало – мучится весь день.

– Держись, – сказал я. – К вечеру будем у холмов. Там храм. Хорошие целители.

Он попытался улыбнуться. Почти получилось.

Я вышел. Солнце уже встало. Пора.

Поднял руку. Трубач дал сигнал.

Колонна тронулась: сначала разведка, потом кавалерия императора, пехота, обоз, арьергард.

И снова – стук копыт по дороге.

Два – один – два.

Как сердцебиение армии.

Как память.

Как надежда.

Как путь домой.

Глава 46. Эжен

Вожак первым идет в бурю. Если вернулся – его следы ведут правильным путем.

Летопись ликариласов

На пути к столице

946 год правления Астраэля Фуркаго

Ночь была тяжелой – как мокрое одеяло, давящее на плечи. Внутри полевой тюрьмы пахло смолой, сыростью и веревками – тем самым запахом временных лагерей, где не живут, а просто «разбираются с делами». Масляная лампа мерцала низко над столом, будто стесняясь освещать то, что здесь происходит. Ее дрожащий свет бросал на стены из грубой ткани странные, живые тени – они кружились, будто танцевали, будто обвиняли.

Меня посадили на тот же проклятый деревянный табурет – с металлической пластиной в ножках. Хитрая штука: металл всегда холоднее дерева. Он напоминает – ты здесь не по своей воле. Даже сидеть тебе позволено только потому, что так решили другие. На руках – кандалы. Холодные, тяжелые, отлитые специально для таких, как я.

Передо мной – трое.

Старший следователь – спокойный, как скала. Глаза – без эмоций, будто давно перестали удивляться чему-либо. На поясе – короткий кожаный жгут. Не для угроз, не для пыток – для пауз. Чтобы подчеркнуть вопрос. Чтобы напомнить: здесь он решает, когда говорить, а когда молчать.

Слева – писарь. Худой, молчаливый, с пером в руке и листами бумаги, уже размеченными под записи. Рядом – лоток с песком, чтобы промокать чернила. Он не смотрит на меня – только на бумагу. Для него я – дело, которое нужно зафиксировать. А бумаги, как он знает, живут дольше людей.

Справа – врач. Перед ним – две ампулы с жидкостями. Одна – мутная, как речная вода после дождя. Другая – янтарная, как мед в стекле.

А еще в углу, у входа в палатку, стоит бабуля. Не садится. Не говорит. Просто стоит. И ее молчание – тяжелее любых слов. На ее лице – следы давно забытых войн, времен, когда границы не рисовали на картах, а вырезали на земле мечами. Она не участвует в допросе – но ее присутствие давит сильнее любого жгута.

Старший начинает, не повышая голоса:

– Фиксируем условия: холод – умеренный, вода – рядом, огонь – на расстоянии, дыхание –