"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Они даже чуть не забыли про меня, но Гера прошептала – «Брат!» – и зарыдала, и протянула руки, и тогда на меня оглянулись все. Будто до того думали, что стрела прилетела из ниоткуда.

Я сошел по трибунам. Шел медленно, тяжело казалось почему-то – восхожу наверх, на крутой склон: не так ногу поставишь – вывернется, выскользнет!

Спустился. К туше Тифона, к стоявшим возле нее братьям – окаменевшим. К Гере, которая с плачем скидывала с себя щупальца.

К остальным – судьи сошли со своей трибуны почти вслед за мной, а там уже и остальные подоспели.

Откинул капюшон – и дружное аханье улетело в небо, хотя они и раньше должны были догадаться, еще когда увидели лук…

Хотя понимаю. Они тут полстолетия царя искали, а тут он к ним сам заявился. Вот – стоит: высокий, прямой и статный. Глаза мудростью светятся. На лице – суровая решимость защищать любого из своих подданных – или всех сразу, это уж как получится.

Да уж, это не мальчишка-пастушок с игрушечным луком. Этот и без козы, и одет получше – не знаю, где мне Эвклей раздобыл темно-синий гиматий, но сидит он безукоризненно. Подчеркивает величие.

Зрелый, непобедимый Владыка. А перед ним – толпа атлетов. Посоревноваться чего-то решили, дышат тяжело, локтями друг друга пихают в изумлении.

– Радуйтесь, – сказал я, когда тишина начала становиться льдом, трескаться и колоть острыми осколками. – Я пришел увидеть Состязание.

Кивнул на Тифона, источавшего густые клубы дыма – мол, а вот оно что получилось, кто ж знал, что Аиду Тихому придется поднимать голос.

– Давайте же продолжим…

Осекся, напоровшись на тишину. В ней плавало понимание. Признание.

Какое – продолжим, если победитель уже здесь?!

Братья опустили голову – оба. Тоже поняли. И тоже осознали – что осталось сказать.

Первой начала Гера. Опустилась на колени, припала губами к краю плаща.

– Ты спас меня. Спаситель… брат. Владыка…

– Владыка… – эхом откликнулась Стикс.

– Владыка, – шепнул Япет.

И – одна за одной начали склоняться головы, сгибаться – колени, шевелиться – губы, повторяя единое, слитное, вечное:

– Повелевай, Владыка.

– Повелевай, Владыка!

– Повелевай, Владыка…

От хмурых братьев, от титанов, от сестер, от лапифов, кентавров, сатиров, людей Золотого века и всех племен – один и тот же подарок единому царю, царю, которого любят все:

– Повелевай, Владыка!

И голосам из-за спины задумчиво и тихо вторила Судьба.

[1] Эпиметей – «думающий после».

МОНОДИЯ. ТАНАТ

Разве моленья смягчат твою поступь, Танат?

Все же взываю: помедли с приходом сколь можно!

О, Непреклонный, свой выбор верши осторожно.

Дай ощутить моря жизни земной аромат.

Орфический гимн

Однажды он попытался отбросить свой меч. Сперва пытался переломить – но меч изрезал хозяину руки, а ломаться отказался. Так, будто у него не было воли сломать меч – и сломать себя.

Тогда он просто отбросил его в угол, выбросил сквозь зубы: «Хватит» – и вышел в другую комнату. Наивный глупец, поверивший, что можно отказаться от проклятия, которое вошло в кровь, проросло в перья, в кожу, в дыхание… с которым родился.

Он долго сидел в своем мегароне – юнец-смерть. Смотрел в холодный очаг, который слуги не могли зажечь – сколько ни старались. Ждал – кто знает, может, когда придёт пламя.

В слепой, безумной вере, что можно отвернуться, выбросить, забыть…

Потом прозвенела одна нить. Колоколом ударила другая. Прогрохотала третья.

Он закрывался руками, а нити трескались, лопались, бились, раскалывали его мир, а после он почувствовал ножницы Старухи-Атропос – сперва на крыльях, потом на себе, на всём себе. Кажется, он хрипел, когда незримые тупые лезвия вновь и вновь вспарывали ему горло, а он улыбался губами, на которых проступал ихор – улыбался потому, что мог сражаться.

Пока боль не отступила, оставив его наедине с бесконечной жаждой. Пока пламя изнутри не разрослось и поглотило его мир.

Пока он не пополз по плитам собственного дворца, извиваясь, нащупывая щербины плит дрожащими пальцами, желая только одного – коснуться стертой рукояти, заставить умолкнуть тварь, поселившуюся внутри, хоть ненадолго…

Об этом он не рассказывал никому. Но видения пришли после тех дней: выплывали из марева усталости, дразнились в водах Стикса.

Неясные, раздражающие своей расплывчатостью видения: какой-то бой, мальчишка крутит в руках клинок, щурит глаза… какая-то фигура под деревом над озером Амсанкта.

Две нити, идущие порознь, не задевающие друг друга. Серая нить – тусклая, холодная, нерушимая. Золотая нить – величественная, блестящая (как тут серую заметишь!)

Нити вязались в узел: нерушимый, твердый, как бывает у смертельных врагов.

А потом одна из них темнела.

– Бездарно дерешься, – говорил он себе, потому что не мог понять: которая из двух становилась чёрной.

Впору поверить было: это сон. Не имеющий смысла, навеянный близнецом-Гипносом, который любит пошутить.

Поверить мешало одно.

Чудовища снов видеть не умеют.

Меч свистнул скупо и делово. Указал нимфе, ужаленной каким-то ядовитым гадом, – всё, тебе туда, ко входу у мыса Тэнар. Подружки нимфы зарыдали хором, рассыпались птичьим плачем, насытили трауром воздух. И поплыло над травой неизменное, раздражающее:

– О Жестокосердный…

– О Неумолимый…

– О Железносердный…

От надсадного, страдающего вытья (шестой случай за сегодня среди видящих, что это на них мор какой-то напал) хотелось скорее уйти. Еще хотелось взять за горло какую-нибудь из этих… не ту дриаду, которая пискнула и от ужаса спряталась за дерево. Нет, эту, которая потрясает кулаками, царапает себе лицо и больше всех изощряется в эпитетах (у нее он и «приносящий горе» и «затмевающий день мраком крыльев»). Взять за горло, чтобы заткнулась. Подтянуть к себе и спросить – молча, глаза в глаза: «Что?! Что я должен был сделать? Сломать свой меч, чтобы ваша златокосая, или как ее там, и дальше плясала по лужкам? Почему вы не называете так мойр, которые перерезали её нить? Почему не плюете в сторону змеи, которая прервала её жизнь? Что вам всем нужно от меня – чтобы я отшвырнул меч и начал плясать вместе с вами?!»

Только кому какое дело – чего хочет смерть.

Танат Железносердный молча призвал к себе на ладонь взлетевшие золотистые пряди. Сжал, не пряча холодного