Рассвет новой эры - Роман Смирнов

До войны, и в войну, и при немцах он работал на верфи в Барроу, девятнадцать миль отсюда, если по прямой через залив, и вдвое больше, если в объезд, по дороге. Проработал там сорок шесть лет. Пришёл пятнадцатилетним мальчишкой, подносил клёпку горячей, щипцами, от горна к клепальщику, и обжигал руки, и глох от грохота, и через год уже не глох, а через пять сам стоял с молотком. Кончил старшим мастером на клёпке, с сорока людьми под рукой, и по звуку мог сказать с другого конца стапеля, хорошо ли сел шов и кто его бил. Последний корабль, на котором он работал, был эсминец. Его спустили весной, за полгода до того, как пал Лондон, и он ушёл на север, к флоту, и больше Эшворт о нём ничего не слышал.

При немцах верфь стояла. Немцы поставили у ворот часовых, опечатали чертёжную и склад, а людей распустили по домам и платили по половине оклада, чтоб не разбежались. Эшворт тогда ходил к воротам каждую неделю, за деньгами, и через решётку смотрел на пустые стапели и на краны, неподвижные, облепленные чайками.

Когда пришли американцы, все думали, что верфь откроют. Она и открылась, на три месяца, чинили какие-то американские суда, пришедшие с пробоинами. А потом приехала комиссия, ходила по цехам три дня, мерила и записывала, и через месяц на воротах повесили бумагу, что предприятие закрывается как нерентабельное. Краны резали автогеном всю зиму. Резали по частям, стрелы, потом башни, и грузили на пароход у стенки, и пароход ушёл в марте. Эшворт ходил на это смотреть два дня. Стоял у забора, в толпе таких же, и смотрел, как падают с высоты куски, которые он знал по заклёпке. На третий день не пошёл.

Этот дом под горой был отцовский. Эшворт родился здесь и прожил до пятнадцати лет, пока не сбежал вниз, к морю. Отец так и не простил ему этого до самой смерти, и дом после смерти отца стоял пустой лет двадцать, с заколоченными окнами, и Эшворт раз в год приезжал сюда, проверял крышу, платил налог и уезжал. Когда пришла бумага о переселении, где было про аренду, ссуду и твёрдую цену на шерсть для рабочих закрытых предприятий, имеющих навыки сельского труда, он долго читал её за кухонным столом в Барроу, в съёмной квартире, где жили они с женой и с внуком после того, как дочь с зятем погибли при бомбёжке. Прочёл и вспомнил, как отец стриг овец в сарае, зажав овцу коленями, и как он, мальчишкой, держал ей голову. И подписал.

Жаловаться было не на что. Это он говорил себе часто, особенно по утрам, и говорил правду. Голода не было. Шерсть брали, платили в срок, по твёрдой цене, и цена была не хуже его прежней получки, если считать с ссудой. Внук ходил в школу в Кендал, на автобусе, и учился хорошо. В доме стояла радиола, американская, купленная в рассрочку, с зелёным глазком, и по вечерам она играла.

Он открыл загон, и овцы пошли на склон, не торопясь, одна за другой, и сразу опустили головы к траве.

Даллес прилетел в Лондон во вторник, в дождь.

Дождь начался ещё над Ирландией и не кончался. Самолёт сел на полосу, по которой хлестало так, что в иллюминатор не было видно ни ангаров, ни машин, только серую воду, летящую назад по стеклу.

Верховный комиссар Прескотт встречал его на аэродроме сам, у трапа, под большим чёрным зонтом, который держал над ним адъютант. Это был высокий, розовый, моложавый человек пятидесяти лет, бостонец, в хорошем тёмно-сером пальто и в шляпе, с которой стекала вода. Он жал Даллесу руку обеими руками и говорил быстро, весело, не останавливаясь.

— Мистер Даллес! Наконец-то. Мы вас ждали ещё в воскресенье, я уже думал, вы передумали. Как долетели? Над Атлантикой, говорят, болтало? Садитесь, садитесь в машину, тут не место для разговоров. Я вам взял номер в «Кларидже», лучший, какой у них есть, с камином. Здесь, знаете, без камина нельзя. Сырость такая, что за неделю в костях заводится.

В машине он говорил про дорогу. Шоссе от аэродрома до города отремонтировали только в сентябре, американскими инженерными частями и на американский асфальт, а до того ездили по колдобинам, оставшимся ещё с войны. Показывал в окно новые фонари, новый мост через какую-то речку, заправочную станцию с американской вывеской.

— Вот это всё сделали мы, — сказал он с удовольствием. — За два года. Когда я сюда прилетел, тут было как после землетрясения. Немцы всё запустили, у них на это не было ни денег, ни времени. А теперь, видите, дорога, свет. Люди это замечают. Люди всегда замечают дороги.

Даллес кивал и смотрел в окно. Там мелькали кирпичные дома, одинаковые, в два этажа, с одинаковыми трубами, и над каждой трубой не было дыма.

Семья Прескоттов держала суконные фабрики в Лоуренсе, на реке Мерримак, три больших фабрики и красильню. Уходя на должность, Прескотт, как того требовал закон, передал их в управление брату. Даллес это знал, как знали в Вашингтоне все, кому было положено, и никто по этому поводу ничего не говорил.

Комиссариат сидел в Адмиралтействе, на краю Уайтхолла, в длинном закопчённом здании с колоннами. Немцы держали там свой штаб, американцы въехали на готовое, сменив таблички на дверях и портреты на стенах. В коридорах пахло мастикой и мокрыми шинелями, пробегали машинистки с папками, у дверей стояли часовые в касках. Кабинет Прескотта был на втором этаже, огромный, отделанный тёмными дубовыми панелями, с камином, в котором горел уголь, с картиной над камином, где парусный линейный корабль шёл сквозь бурю, и с большим окном на плац, где стояли под дождём армейские грузовики.

— Картину оставили, — сказал Прескотт, заметив, куда смотрит Даллес. — Немцы тоже оставили. Хорошая картина. Говорят, здешнего мастера, прошлого века.

Он велел подать кофе, американский, из термоса, и разложил на столе папки.

Докладывал он час, хорошо, связно, и цифры знал без бумаги, хотя папки раскрывал и показывал. Овец на острове стало заметно больше, и к следующей осени, по его расчётам, станет ещё больше. Весь настриг скупает Шерстяное управление по твёрдой цене, в Брэдфорде шерсть моют, сортируют и прессуют в тюки, отправляют в Бостон.

— В Бостон, а оттуда по фабрикам, — сказал Прескотт. — На армейское сукно в первую очередь. Здешняя шерсть грубая, на тонкие костюмы не годится, но на шинели и одеяла лучше нет. Интендантство берёт всё,