Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Подпишите вот тут, — говорил инструктор. — И вот тут. Общежитие на Покровке, двухэтажное, только отстроили. Койка, тумбочка, бельё казённое. Работа с понедельника, на кирпичном. Разряд дадут после месяца.

Рыжеватый подписал, не читая. Чернявый читал долго, по складам, потом поднял на инструктора глаза.

— А чего это вдруг? — спросил он. — Четыре месяца ходили, лекцию слушали. А тут на тебе.

Инструктор вытер лоб.

— Из Москвы бумага пришла, — сказал он. — Строгая. Чтоб демобилизованных из-под Ельни, какие в горком ходили, устроить первыми. А кто ходил, по журналу видно. Вы там с июля записаны.

Парни переглянулись.

— Из Москвы, — повторил чернявый. — А кто ж нас там знает, в Москве?

Инструктор пожал плечами.

Когда парни ушли, он встал, подошёл к стене, постоял перед плакатом, поглядел на бодрого юношу в каске с лопатой, шагающего на восходящее солнце, и снял плакат с гвоздя. Свернул в трубку и сунул за шкаф.

Глава 32

Шерсть

Человек из управления приехал в четверг, в девятом часу, на зелёном «додже» с брезентовым верхом, и Эшворт вышел встречать его к воротам, не дожидаясь, пока тот посигналит. Машину он услышал ещё снизу, от моста: мотор у «доджа» был громкий, на подъёме выл, и в тишине долины его было слышно минут за десять до того, как машина показывалась из-за поворота.

Человек был тот же, что и в сентябре, молодой, лет двадцати пяти, в резиновых сапогах и в армейской куртке без погон, с блокнотом в клеёнчатой обложке, который он носил в нагрудном кармане и то и дело трогал рукой, проверяя, на месте ли. Звали его Кёртис. Он вылез из кабины, хлопнул дверцей и пошёл к воротам, улыбаясь.

— Доброе утро, мистер Эшворт. Ну и погодка у вас. Я от Кендала ехал, так там хоть видно было куда, а тут у вас на мосту как в молоке.

— Здесь всегда так в декабре, — сказал Эшворт. — К обеду разойдётся. Может быть.

— Может быть, — повторил Кёртис и засмеялся, будто Эшворт пошутил. — Как спина? Вы летом говорили, спину тянет.

— Тянет.

— А внук? Сдал он свою арифметику?

— Сдал.

— Вот и молодец. — Кёртис вынул блокнот, раскрыл его прямо у ворот, прикрывая страницу ладонью от мороси, и записал что-то короткое. — Ну что, пойдём считать?

Овец Эшворт загнал с вечера. Их было четыреста двенадцать по бумаге и четыреста девять в загоне. Эту разницу он знал, и объяснение у него было готово, и всю ночь он это объяснение повторял про себя, хотя повторять было нечего, всё было просто. Кёртис встал у калитки, Эшворт с собакой стал пропускать овец по одной через узкий проход между плетнями, и Кёртис, наклоняясь к каждой и заглядывая в левое ухо, где висела жёлтая жестяная бирка с цифрой и двумя буквами, W. B., считал вслух и ставил в блокноте палочки, по пять, перечёркивая пятую, как считают очки в пивной за игрой в дротики.

Моросило, мелко, едва заметно, и морось висела в воздухе и оседала на всём: на плетне, на куртке Кёртиса, на бровях у Эшворта. Туман стоял в долине, внизу, под ногами, ровный и белый, и из него торчала только колокольня в Сотуэйте, тёмная, с флюгером. Овцы шли тяжело, мокрые, с отросшим за осень руном, толкались в проходе, и от них пахло ланолином, мокрой землёй и навозом. Собака, старая колли, лежала у выхода из загона, положив морду на лапы, и следила за каждой, но не вставала: работы для неё не было.

Считали долго, почти час. Кёртис два раза сбивался, чертыхался вполголоса, извинялся и начинал с того места, где сбился, по номерам бирок.

— Четыреста девять, — сказал он наконец и выпрямился, потирая поясницу. — Трёх нет, мистер Эшворт.

— Двух задрали собаки, — сказал Эшворт. — В октябре, в начале месяца. Чужие собаки, с фермы Паркинсона, он их потом сам пристрелил. Я писал в контору. И бирки сдал в Кендале, там расписка, у меня копия есть, могу принести. А третья сломала ногу. Полезла в расселину над ручьём, там камни, и сломала. Пришлось прирезать. Бирку я тоже сдал, вместе с теми.

Кёртис полистал блокнот, долго искал, водя пальцем по строчкам, нашёл и кивнул.

— Есть, — сказал он. — Две по собакам есть, с датой, всё как надо. А третьей нет. Про ногу нет ничего.

— Я сдавал. Три бирки. В одном конверте.

— Может быть, — сказал Кёртис вежливо, и было видно, что он не спорит, а просто не знает. — В конторе у нас бардак, мистер Эшворт, я вам честно скажу, там две девушки на весь округ, а бумаги мешками. Я проверю. Если бирка там, найдём. — Он помолчал и спросил так же вежливо, глядя в блокнот, а не на Эшворта: — А мясо куда дели?

Эшворт помолчал. Врать он не любил и не умел, и Кёртис, хоть и молодой, это, наверное, видел.

— Съели, — сказал Эшворт.

Кёртис вздохнул.

— Мясо подлежит сдаче, мистер Эшворт. Вы же знаете. Там в договоре написано, пункт седьмой. Вне зависимости от причины забоя. Хоть собаки, хоть нога, хоть от старости.

— Знаю.

— Ну вот. — Кёртис вынул карандаш из-за уха, лизнул его и записал, аккуратно, не торопясь, и Эшворт, стоя рядом, видел, как он выводит цифру, а под ней что-то мелкое, в две строки. — Я поставлю как недосдачу по мясу. Вычтут из январского расчёта. Там немного, шиллингов двадцать. — Он закрыл блокнот, сунул в карман и застегнул клапан. — И ещё, мистер Эшворт, раз уж мы тут. Настриг у вас в июне вышел на шесть фунтов меньше, чем по средней на голову. Это в пределах, это ничего страшного, у половины округа так. Но в конторе обратили внимание, там теперь новый человек, из Лидса, он любит всё сверять. Я вам просто говорю. Чтоб вы знали.

— Понял, — сказал Эшворт.

— Вот и хорошо. — Кёртис снова улыбнулся, открыто, по-мальчишески, и протянул руку. — С наступающим вас. Жене привет.

Шесть фунтов шерсти лежали у жены в сундуке, в спальне, под старыми простынями. Она пряла из них по вечерам, понемногу, на отцовской прялке, которую Эшворт нашёл на чердаке и починил, и вязала внуку свитер.

Кёртис уехал в десятом часу. Эшворт постоял у ворот, пока «додж» не скрылся за поворотом в тумане и пока не стих внизу, у моста, вой его мотора, потом пошёл обратно