Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Потом спрятал тетрадку и остался в тамбуре. Из вагона доносилась губная гармошка, трофейная: кто-то играл одну и ту же мелодию, по кругу, фальшиво и грустно. За мёрзлым стеклом проплывали редкие огоньки деревень, и в каждой из них, наверно, жил такой же Мокеев, без ног, и ждал инструкции. Шелепин простоял так до Рославля.

Глава 30

Хранитель и погонщик

Через три недели и два дня, в начале декабря, Шелепин снова сидел в кабинете, где ему давали поручение, на том же стуле, и перед ним на столе лежала та же пачка писем, только теперь поверх неё лежала его собственная тетрадка, школьная, в клетку, исписанная мелкими буквами и цифрами так плотно, что на полях не осталось места.

Ватника на нём уже не было. Был прежний пиджак, прежняя гладкая причёска и прежнее спокойное лицо. Только похудел он за три недели так, что пиджак висел на плечах, и под глазами легли тени, и больную ногу он держал вытянутой под столом, колено не сгибалось.

Сталин ходил вдоль стола. Молотов сидел, где сидел в прошлый раз.

— Рассказывай, — сказал Сталин. — С начала. И не по бумаге.

Шелепин рассказывал час. Рассказывал ровно, без нажима, без прилагательных, так, как рассказывают расположение противника на карте: здесь стоит то, здесь это, вот тут дыра. Смоленск, Брянск, Орёл, Курск, Тула. Пять областей, двадцать шесть собесов, городских и районных: по городу да по четыре-пять районов в каждой области, а какие районы, выбирал сам, по вокзальным разговорам. Постановление про инвалидов лежало во всех двадцати шести. Выполнялось в пяти. В пяти потому, что там нашлись люди, которые сделали его на свой страх, не дожидаясь инструкции, и он назвал их поимённо, всех пятерых, начиная с Нади Зайцевой из смоленского горсобеса. В остальных двадцати одном ждали инструкцию. Инструкция, как он и предполагал, лежала в министерстве на согласовании, и выйти должна была в феврале.

— В феврале, — повторил Сталин.

— В феврале, товарищ Сталин. Потом по областям разошлют. К апрелю дойдёт до районов.

Сталин остановился.

— А пороги? Ты писал про пороги.

— Пороги, товарищ Сталин. — Шелепин чуть помедлил, будто решал, стоит ли. — В восемнадцати собесах из двадцати шести вход по ступенькам. Или порог. Человек на тележке сам не заедет. Постановление написано для тех, кто может дойти до окошка. Кто не может, тех оно не касается. Это никто не нарочно. Просто никто не подумал.

Молотов, слушавший до того молча, снял пенсне и потёр переносицу. Сталин ничего не сказал, только подошёл к столу, взял синий карандаш и написал что-то на листке, коротко, в три строки, и отложил.

— Дальше, — сказал он.

Шелепин рассказал дальше. Про масло, которое возят через день, потому что машина одна. Про грузовики с ЗИСа, пришедшие в Курскую область с ящиками запчастей, и про то, что ящики эти в двух районах до МТС не доехали, осели на районной базе, и он видел своими глазами, как завбазой продавал новые вкладыши на рынке, по три цены. Про тульский оружейный, где, прослышав про ЗИС, тоже стали платить мастерам за учеников, и про то, что это дошло, работает, мастера довольны. Про демобилизованных парней из-под Ельни, которых на стройку не берут без жилья, а жилья не дают, потому что не местные, и про горком комсомола, где им прочли лекцию. Про горком он рассказал тем же голосом, что и про всё остальное.

— Жильё, — сказал Сталин. — Ты и по жилью смотрел?

— Смотрел, товарищ Сталин. — Шелепин помолчал и впервые за весь рассказ открыл тетрадку и заглянул в неё, хотя видно было, что ему это не нужно. — В Туле смотрел. Там в октябре сдали два дома из новой серии. Сто шестьдесят квартир. Список утверждённый, по постановлению, фронтовики, семьи погибших, из бараков и подвалов. Я прошёл по обоим домам. По квартирам. Под видом монтёра, проверял проводку. А утверждённый список взял у паспортистки в домоуправлении, переписать на ночь, за коробку конфет.

— И?

— Сто двадцать восемь квартир по списку, товарищ Сталин. Тридцать две не по списку.

В кабинете стало тихо.

— Кто вселил? — спросил Сталин.

— Уполномоченный по распределению жилья в Тульской области. Сапрыкин Иван Кузьмич. Майор запаса. — Шелепин сделал короткую паузу. — Назначен в августе. По рекомендации товарища Брежнева.

Сталин не пошевелился. Только трубка в его пальцах, незажжённая, перестала вертеться.

— Дальше.

— Воровства там нет, товарищ Сталин, — сказал Шелепин тем же тоном, каким сказал бы и обратное. — Я смотрел. Денег Сапрыкин не брал. Тридцать две квартиры ушли своим. Его однополчанам, двоим. Вдове его командира. Семье секретаря райкома, который ему помогал с цементом. Дочке председателя облисполкома, которая замуж вышла. Врачу, который лечил его жену. Всё хорошим людям. Всем, кому он был должен или кого жалел. А сорок две семьи фронтовиков по утверждённому списку до сих пор живут в бараке на Косой Горе, и в бараке этом, я был, крыша течёт.

— Брежнев знает?

— Думаю, нет, товарищ Сталин. — Шелепин закрыл тетрадку. — Думаю, Сапрыкин ему докладывал, что всё по списку. А товарищ Брежнев ему верит. Они вместе на Малой земле были.

— Тот самый, — сказал Молотов негромко, ни к кому. — Которого он прошлой зимой в крайком взял. Хороший, свой.

Молотов посмотрел на Сталина. Сталин посмотрел на Молотова.

— Поскрёбышев, — сказал Сталин в селектор. — Брежнева ко мне. Сейчас. Где бы ни был.

Брежнев был в Москве, у Кузьмина, и приехал через сорок минут. Шелепина на это время выслали в приёмную. Он сидел там, на жёстком стуле у стены, с тетрадкой на коленях, и не двигался, и Поскрёбышев за своим столом ни разу не поднял на него глаз, но Шелепин знал, что Поскрёбышев видит всё.

Брежнев вошёл в приёмную быстро, в распахнутом пальто, с шапкой в руке, раскрасневшийся с улицы, широкий, чернобровый, и увидел Шелепина, и кивнул ему весело, как кивал всем, не зная, кто это и зачем здесь. И прошёл в кабинет. А через минуту Поскрёбышев сказал, не поднимая головы:

— Шелепин. Заходите.

Разговор в кабинете был недолгий. Сталин велел Шелепину рассказать про Тулу снова, при Брежневе, и Шелепин рассказал, теми же словами, с теми же цифрами. Сперва на лице Брежнева было недоумение, потом обида. Когда Шелепин дошёл до вдовы командира и до врача, Брежнев опустил глаза.

— Не может быть, — сказал он, когда Шелепин кончил.