Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Ждут, — сказал Поскрёбышев.

В кабинете были Сталин и Молотов. Сталин ходил вдоль стола с незажжённой трубкой в руке. Молотов сидел у края стола прямо, как всегда, и глядел на вошедшего сквозь пенсне тем ровным, скучающим взглядом, которым глядел на послов и от которого послы потели.

— Садись, Шелепин, — сказал Сталин.

Шелепин сел.

Сталин подошёл к столу, взял с угла пачку писем, перевязанную бечёвкой, толстую, пальца в четыре, и положил перед ним.

— Читай. Сверху которое.

Сверху лежало письмо на двойном листе, химическим карандашом. Шелепин прочёл его медленно, до конца, и ещё раз, не поднимая головы. Писал из Калинина инвалид, бывший механик-водитель, без ноги. Одиннадцать раз ходил в собес. Бумаги сгорели. «Я вам пишу, потому что прочёл про масло».

— Этому к обеду всё выдали, — сказал Сталин, когда Шелепин поднял глаза. — Я ночью в Калинин позвонил, первому секретарю. А после того постановление вышло. Читал в газетах?

— Читал, товарищ Сталин. Про инвалидов, у кого бумаги пропали. ВТЭК на месте, по увечью, неделя сроку.

— Хорошее постановление?

Шелепин помедлил. Ответ был очевидный, и именно потому он не торопился его давать.

— Хорошее, — сказал он. — На бумаге.

Молотов у края стола чуть приподнял бровь. Сталин остановился.

— Объясни.

— Кондратов этот получил пенсию на другой день, — сказал Шелепин ровно. — Потому что вы позвонили. Первый секретарь поднял облисполком, облисполком собес, и к обеду всё было. Это хорошо. Но это Калинин, товарищ Сталин. А в Калинин вы звонили. Что в Смоленске, вы не знаете. Что в Брянске, в Орле, в Туле, в Курске. Туда вы не звонили. Там лежит постановление на столе у заведующего собесом, подшитое, с входящим номером. А у окошка стоит такой же Кондратов, и такая же девочка по ту сторону спрашивает у него документ. Потому что ей велели документ, и никто не велел иначе. Постановление она, может, и читала. А инструкцию к нему ещё не прислали. А без инструкции она не может.

Он говорил без выражения, как читают сводку.

— Откуда знаешь про инструкцию? — спросил Молотов. — Может, прислали.

— Не знаю, Вячеслав Михайлович, — сказал Шелепин. — Предполагаю. Постановление вышло двенадцать дней назад. Инструкции у нас обычно пишут месяц. Потом рассылают. Потом по областям пишут свои. Выйдет к весне.

Молотов посмотрел на него долго, как смотрят на незнакомую монету, пробуя, не фальшивая ли. Потом снял пенсне, протёр его платком и снова надел.

— Комсомол да Харбин, — сказал он, ни к кому не обращаясь, негромко, и Шелепин понял, что это о нём и что сказано это не ему.

Сталин улыбнулся в усы.

— Вот и проверь, — сказал он Шелепину. — То, что ты предполагаешь. Поезжай. Смоленск, Брянск, куда сам сочтёшь. Не с мандатом, не с проверкой, не с машиной и свитой. Как человек поезжай. Постой в очереди у собеса. Погляди, как там инвалидов принимают. Поговори с людьми, с теми, кто в очереди, не с теми, кто за столом. Мандат я тебе дам, но ты его сперва не показывай. Покажешь, когда поглядишь. Понял?

— Понял, товарищ Сталин.

— И не одни собесы. — Сталин снова пошёл вдоль стола. — Всё, что за этот месяц постановили. Про масло, про запчасти к машинам, про наставников на заводах, про жильё. Всё, что я тут, в Москве, решил и подписал. Я хочу знать, что из этого доехало до человека, а что застряло по дороге. И где застряло. И у кого.

Шелепин кивнул. Лицо у него было спокойное.

— Сколько тебе надо времени? — спросил Сталин.

— Полтора месяца, товарищ Сталин. Пять областей, по неделе. Шестая неделя на отчёт.

— Три недели, — сказал Сталин. — Отчёт напишешь в поезде.

— Три недели, — согласился Шелепин без тени спора.

— И ещё. — Сталин остановился напротив него и поглядел сверху вниз. — Поедешь ты по комсомольской линии. Для всех. Проверять, как по областям устраивают демобилизованную молодёжь, с работой, с жильём, с учёбой. Это тоже правда, это тоже проверишь. А про остальное знаем мы трое. Докладывать будешь мне. Или вот Вячеславу Михайловичу, если меня не будет. Больше никому.

Кого он имел в виду под этим «никому», Сталин не сказал. Шелепин не спросил, только чуть наклонил голову. Молотов, следивший за ним, остался этим доволен.

— Вопросы есть? — спросил Сталин.

— Один, товарищ Сталин. — Шелепин помедлил. — Если найду, что где-то застряло. Что мне делать? Докладывать и ждать? Или…

— А ты как думаешь?

— Думаю, докладывать и ждать. — Шелепин сказал это твёрдо. — Если я начну на месте снимать и назначать, через три дня вся область будет знать, кто я такой. И дальше я ничего не увижу, мне будут показывать то, что захотят показать. Как в Калинине.

Сталин долго смотрел на него и вдруг засмеялся, коротко, негромко, и повернулся к Молотову.

— Слыхал, Вячеслав? Как в Калинине. Меня учит.

— Слыхал, — сказал Молотов сухо. — Правильно учит.

Когда Шелепин вышел, Сталин постоял у окна, глядя на заснеженную уже крышу Арсенала, на серое небо над ней.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь.

Молотов ответил не сразу.

— Холодный, — сказал он наконец. — Я таких мало видел. Людей не любит.

— Людей не любит, — согласился Сталин. — Зато видит. Брежнев людей любит, а не видит, где у них дыра. Этот видит. Одному без другого нельзя, мы с тобой про это уже говорили.

— Говорили. — Молотов поправил пенсне. — Только я тебе и тогда сказал, и сейчас скажу. Мальчишка, тридцати нет. Его, Иосиф, в первой же области раскусят. По ботинкам, по выговору, по тому, как он в очереди стоит. Он в очереди-то стоял когда-нибудь?

— Стоял, — сказал Сталин. — В сорок первом, за хлебом, как все. Я узнавал. А ботинки он и сам сменит. Он не дурак.

Шелепин сменил ботинки в тот же день. Сходил на Тишинский рынок и купил у старика-инвалида, торговавшего с рук всяким старьём, поношенные солдатские, с подбитыми каблуками, на размер больше, чтоб не жали больную ногу. Там же купил ватник, не новый, но чистый, и облезлую шапку-ушанку, одно ухо у которой было подвязано наверх. Дома надел всё это и долго стоял перед зеркалом в прихожей, разглядывая, и остался недоволен: вид у него был, как у переодетого. Слишком прямо держал спину. Слишком