Рассвет новой эры - Роман Смирнов

На окраине Калинина, в деревянном доме в два окна, в обед к Семёну Кондратову постучали. Кондратов сидел у окна на табурете, с сапожной лапой между колен, и подбивал кому-то подмётку, и на стук крикнул, не вставая: «Открыто!» Вошли трое. Первым вошёл заведующий собесом, которого Кондратов видел одиннадцать раз из-за барьера и ни разу вблизи, полный, в очках, в пальто с каракулевым воротником. За ним вошла женщина с портфелем. За ней, глядя в пол, вошла та самая, из окошка, молодая, в вязаной кофте, которая спрашивала, откуда ей знать.

Заведующий снял шляпу.

— Семён Игнатьевич, — сказал он, и голос у него сорвался. — Семён Игнатьевич. Вот…

Женщина с портфелем выложила на стол, на клеёнку, рядом с сапожными гвоздями, пенсионную книжку, новенькую, в картонной обложке, и пачку денег, перетянутую банковской лентой, за восемь месяцев, и ведомость, где расписаться.

А та, молодая, из окошка, подняла наконец глаза. Глаза были красные.

— Семён Игнатьевич, — сказала она тихо. — Вы простите меня. Я ведь не со зла. У нас так положено. Документ. Я ведь думала…

Кондратов долго молчал. Потом отложил сапожную лапу, взял костыль, прислонённый к подоконнику, поднялся, тяжело, на одной ноге, и встал перед ней, и она была ниже его на голову.

— Ты, дочка, не плачь, — сказал он. — Я ж тебя не виню. Тебе велели бумагу, ты и спрашивала бумагу. — Он помолчал. — Ты только в другой раз, как придёт к тебе кто на костылях, ты сперва на костыли глянь. А потом уж на бумагу.

Она кивнула и заплакала уже совсем.

Когда они ушли, Кондратов сел обратно на табурет, взял пенсионную книжку, повертел её, раскрыл, закрыл. Потом взял с подоконника газету, ту, с Пресней, которую хранил вторую неделю, развернул на коленях и долго смотрел на снимок, на ребятишек с конфетами, на кепку с краю. Соседка, заглянувшая в окно узнать, что за люди к нему ходили, увидела, что он сидит с газетой и плачет, беззвучно, как плачут мужики, отвернув лицо, и не решилась войти.

А через неделю, в Москве, в особом секторе, Нина Андреевна вскрыла очередной мешок и вынула из него письмо из Калинина, на двойном листе, химическим карандашом, аккуратно. Писал Кондратов. Писал, что всё получил, и что спасибо, и что денег ему столько не надо, он отдал половину соседке-вдове, у которой трое. И что ещё он просит передать, если можно, одно. «Передайте товарищу Сталину, — писал Кондратов, — что у нас в артели ещё двое таких, без бумаг. Фамилии пишу ниже. Они сами писать не станут, гордые. А я за них не гордый, я за них напишу».

Нина Андреевна прочла это письмо, отложила и сидела какое-то время, глядя в окно, на кремлёвскую стену, на серое небо над ней. Потом положила его в вечернюю пачку, сверху, и пошла за следующим мешком.

Глава 27

Даллес читает газеты

Пакет из Москвы пришёл с дипломатической почтой в четверг, и Даллес вскрыл его сам, ножом для бумаг, не дожидаясь секретаря. Он ждал этого пакета неделю. В последние месяцы он ждал всякой почты из Москвы так, как ждут вестей игроки, у которых на кону всё и которые не видят чужих карт.

Сверху лежало донесение Хаскелла, на шести страницах, отпечатанное через один интервал, как Хаскелл печатал всегда, экономя бумагу и время читающего. Под донесением лежали газеты: три номера «Правды», сложенные вчетверо, с аккуратными карандашными пометками на полях, и тонкая папка с переводами. А под газетами, в отдельном конверте, лежала стенограмма: Хаскелл сидел у приёмника в посольстве и записывал московское радио от руки, слово в слово, как записывал, наверно, когда-то в Риге уроки русского.

Даллес набил трубку, раскурил её и начал с газет.

Он не читал по-русски, но снимки читать умел. Первый снимок он разглядывал долго, минут пять, поворачивая газету к свету настольной лампы. Снимок был странный. Советских газет Даллес видел много, сотни номеров, и все они на первой полосе были устроены одинаково, как иконостас: в середине вождь, крупно, лицом к читателю, а вокруг, помельче, люди, обращённые к нему, как подсолнухи к солнцу. А тут в середине стояла девочка. Лет шести, в платке, с руками, прижатыми к карманам, с лицом таким живым и таким удивлённым, что Даллес поневоле улыбнулся, хотя улыбаться было нечему. А вождь сидел сбоку, на корточках, спиной к камере, и его почти не было видно: кепка, край уса, старое пальто.

Он открыл перевод. Подпись под снимком в переводе звучала так: «Шура Гусева, шести лет, и её соседи по очереди». И больше ничего. Ни имени вождя, ни «товарищ», ни «горячо встреченный».

Даллес отложил газету и долго курил, глядя в окно, где над Вашингтоном стоял серый ноябрьский полдень.

Потом прочёл донесение Хаскелла. Хаскелл писал сухо и толково, как всегда. Писал, что в течение последних двух недель Сталин дважды появлялся в Москве на людях, без объявления, без оцепления, в обычном пальто: в магазине на Пресне и на автомобильном заводе. Что охрана, по наблюдениям посольских, присутствовала, но в штатском и в малом числе, и держалась так, что её не всякий заметил бы: сам Хаскелл, посланный на Пресню на третий день после выезда, расспросил двух продавщиц и дворника и ни от кого не услышал слова «охрана», а слышал только про кулёк конфет. Что в Москве об этих выездах говорят все: в трамваях, в очередях, в посольском гараже шофёры. Что тон разговоров, насколько Хаскелл мог судить, тёплый, почти домашний. И что в последнюю неделю в ряде московских магазинов, по наблюдениям посольских жён, заметно улучшился подвоз масла.

Последнюю фразу Даллес перечёл дважды и хмыкнул.

Было и то, чего Хаскелл в донесение не вписал. Об этом он рассказал отдельно, в частном письме, вложенном в тот же пакет, и рассказал с тем мягким, чуть растерянным юмором, какой бывает у людей, которых перехитрили не враги, а обстоятельства. На Пресню он поехал на трамвае, чтобы не светить посольскую машину, и сменил своё хорошее пальто на пальто похуже, взятое у посольского шофёра. Постоял у того самого гастронома на углу маленькой площади, разглядывая витрину с пирамидой консервных банок, и вошёл. В гастрономе была очередь, небольшая, человек десять, и он встал в неё, и когда подошёл к кондитерскому прилавку, попросил на своём безупречном рижском русском полкило подушечек. Продавщица, молоденькая, в белом колпаке, взвешивала и сияла так, будто взвешивала золото.

— Их теперь все берут,