Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Кто он? — спросил Хаскелл невинно.

Продавщица поглядела на него с таким сожалением, как глядят на приезжего из очень глухой деревни.

— Вы что, газет не читаете? Сталин. Вон там стоял, где вы стоите. В очереди. За Клавой Гусевой.

Хаскелл поглядел себе под ноги, на затоптанный пол, и почувствовал себя, как он писал, чрезвычайно глупо.

Весь этот день, как Хаскелл отметил с профессиональной добросовестностью, в двадцати шагах за ним держался человек в кепке и в сером плаще, который то читал газету у киоска, то разглядывал витрины, то садился в тот же трамвай. Хаскелл к таким провожатым привык за годы в Москве и не обижался: служба. На улице он попробовал заговорить с дворником, который мёл тротуар у гастронома, пожилым, в фартуке, с бляхой на груди. Спросил, много ли было в тот день милиции. Дворник перестал мести, опёрся на метлу и долго смотрел на Хаскелла, на его пальто, на ботинки, которые Хаскелл забыл сменить и которые были явно не с шофёрской ноги.

— А вам на что? — спросил дворник.

— Интересуюсь, — сказал Хаскелл.

— Интересуетесь, — повторил дворник. — Милиции не было. Был один в сером пальто, толстый, вроде снабженца, за конфеты платил. А больше никого. — Он снова взялся за метлу и сказал, уже не глядя: — А вы, гражданин, ботинки-то смените, коли интересуетесь. А то у нас тут на Пресне таких ботинок не носят.

И Хаскелл, как он писал, ушёл с Пресни с кульком подушечек в кармане и с ощущением, что его, старого разведчика, только что раскусил дворник. Человек в сером плаще, стоявший у киоска, в эту минуту, кажется, улыбнулся.

В том же частном письме Хаскелл рассказывал и о втором своём походе, на автомобильный завод, и рассказывал уже совсем не смеясь. Он поехал туда открыто, на посольской машине, как торговый советник, с письмом на бланке о возможных поставках американских станков и с визитными карточками. У проходной его остановила вахтёрша, грузная, в ватнике, с наганом, и спросила пропуск. Пропуска не было. Хаскелл показал письмо на бланке и визитную карточку. Вахтёрша повертела карточку, прочла по складам «коммерческий советник», вернула.

— Без пропуска не пущу, — сказала она. — Хоть кто. У меня приказ.

Хаскелл, улыбаясь самой обаятельной из своих улыбок, сказал, что он дипломат, что это недоразумение, что достаточно позвонить в заводоуправление. Вахтёрша слушала его и не улыбалась.

— Гражданин хороший, — сказала она, дослушав. — Тут на прошлой неделе товарищ Сталин у этой будки стоял, пока ему пропуск выписывали. Четыре минуты стоял, я на часы глядела. И не обиделся. А вы кто такой, чтоб без пропуска?

И Хаскелл, как он писал, простоял у будки двадцать минут, пока заводоуправление, созвонившись с кем-то, не сообщило, что принять господина советника сегодня никак не могут. Он уехал ни с чем. «Я видел многие проходные, — писал Хаскелл, — в Риге, в Берлине, в Москве до войны. Но впервые проходная показалась мне не преградой, а гордостью тех, кто её охраняет». Даллес дважды подчеркнул эту фразу карандашом.

Стенограмму радио он читал медленнее всего. Хаскелл перевёл её сам, на полях, мелким почерком. Там были голоса. Не речь вождя, не сводка, не диктор с его чугунным торжественным баритоном, а голоса: ткачиха, у которой шестьсот сорок рублей получки и которой хватает, если без мяса; старик, недовольный ценой на табак; мальчишка, спросивший, правда ли, что дядя всю войну не спал. Старый токарь с автомобильного завода, который учит мальчишку и которому за это не платят. И среди них, редко, коротко, голос, который Хаскелл помечал на полях одной заглавной буквой: «Хватает?», «Как фамилия?», «Не торопись».

Даллес дочитал и откинулся в кресле.

Он думал о тумане. Весь последний год он жил в тумане, который Москва напустила вокруг своей бомбы, и работал в нём, как работают в тумане лоцманы: на ощупь, по звуку, по случайному блику. Одна бомба у Москвы была точно: её видели над Стамбулом. Сколько их было сверх той одной, не знал никто. Москва молчала. Москва на все пробы, на все закинутые удочки отвечала одним и тем же: скучающим взглядом Молотова сквозь пенсне. А потом был пуск ракеты в степи, куда пригласили полковника Брэдшоу, и Брэдшоу вернулся бледный и написал донесение, от которого у генералов испортилось настроение на неделю. И с тех пор Даллес считал.

Считал он так. Если у Москвы бомб мало, одна-две, Москва должна бояться. Не показывать страха, но бояться. А кто боится, тот бережётся. Прячет главное. Прячет, прежде всего, своего вождя, старого, единственного, на котором всё держится, за стены, за охрану, за оцепление. Не выпускает его в толпу, не ставит в очередь, не сажает в рабочую столовую среди литейщиков с чёрными руками, где за соседним столом может сидеть кто угодно.

Даллес снова взял газету и снова поглядел на снимок. На кепку. На спину в старом пальто.

Этот не прятался.

Он встал, прошёлся по кабинету, пыхая трубкой. Можно было объяснить и так: пропаганда. Хорошо поставленная, умная, тоньше прежней, но пропаганда. Девочку нашли, конфеты купили, очередь нагнали. Даллес был не мальчик и знал, как делаются такие снимки. Но знал он и другое. Пропаганда стоит денег, но риска она не стоит. Хорошую пропаганду делают там, где ничего не может случиться: в студии, на трибуне, в заранее вычищенном цехе. А этот человек пошёл туда, где могло случиться всё. В толпу. Почти без охраны. В его-то годы. И пошёл не раз, а дважды, и, судя по всему, пойдёт ещё.

Так ведут себя люди, которые ничего не боятся. Или люди, которые очень хотят, чтобы все думали, что они ничего не боятся. Даллес знал, что второе бывает чаще первого. Но знал и то, что второе стоит дорого, и платят за него обычно тем самым, чего боятся.

Он сел обратно за стол и выбил трубку в пепельницу.

В тот же вечер он был у Хэлла. Хэлл принял его у себя дома, в кабинете с книжными шкафами до потолка, в домашней куртке, сухой, прямой, с тонкими губами и с той выверенной, обкатанной вежливостью, за которой никто в Вашингтоне ни разу не прочёл ничего лишнего. Даллес разложил перед ним снимки.

Хэлл смотрел долго и ничего не говорил. Потом взял снимок с девочкой и повернул его к лампе, как недавно поворачивал сам Даллес.

— Он болен?