Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Как с учениками у вас? Много?

— Много, товарищ Сталин. Полцеха нынче такие. Мужиков-то повыбило, а из тех, кто вернулся, не всякий к станку встал. Вот и ставят мальчишек. Их учить надо, а учить некогда, план. — Старик помолчал и сказал прямо, как говорят люди, которым терять нечего: — Мне за Лёньку ничего не платят. Я его учу своим временем, от своей нормы. Он у меня час стоит, смотрит, а я этот час на себя не точу. Мне бы хоть копейку за него. Не жадничаю. А обидно.

Лихачёв за спиной у Сталина сделал движение, будто хотел что-то сказать, и не сказал.

— Иван Алексеевич, — сказал Сталин, не оборачиваясь. — Это правда?

— Правда, товарищ Сталин. За наставничество у нас не положено. Нормировщики считают…

— Пусть считают иначе. Кто учит молодого, тому за ученика платить. Отдельно, сверх нормы. Сколько, сами сочтёте, только чтоб не копейку. — Сталин повернулся к старику. — А Лёнька твой через год сам вал выточит?

— Через год выточит, — сказал Горбунов, и в первый раз за весь разговор в глазах у него за стёклами очков мелькнуло что-то тёплое. — Если торопиться не будет.

— Слыхал, Лёнька? — спросил Сталин мальчишку. — Не торопись.

Мальчишка сглотнул и кивнул так, что фуражка чуть не свалилась с головы.

Орешин, стоявший в двух шагах со своим ящиком, записал всё: и скрежет резца, и голос Горбунова, и про копейку, и про металл, который любит, чтоб его понимали. Вечером эта запись пошла в эфир, и после неё на радио пришло столько писем от старых мастеров со всей страны, что их складывали в мешки.

На сборке, в главном корпусе, шёл конвейер: медленно, рывками, ползли одна за другой рамы, и на них, по мере движения, вырастали грузовики: мосты, колёса, мотор, кабина. В конце конвейера стоял готовый грузовик, зелёный, пахнущий краской, и шофёр в ватнике заводил его, и он выкатывался своим ходом за ворота цеха, на заводской двор, где таких уже стояли десятки, выстроенные рядами.

— Куда идут? — спросил Сталин.

— В сельское хозяйство, товарищ Сталин, большей частью, — сказал Лихачёв. — В МТС, в колхозы. Ещё на стройки. По разнарядке.

Сталин долго глядел на эти ряды. Потом сказал:

— С каждой машиной отправляй ящик запчастей. Хоть маленький. Вкладыши, прокладки, что чаще всего летит. Машина без запчастей в деревне через месяц встанет, и поставят её под навес, и будет она там стоять до лета, пока из области не пришлют. Лучше меньше машин, да каждая с ящиком.

Лихачёв записал в блокнот и подчеркнул.

Обедать Сталин пошёл в рабочую столовую, в общую, где кормили смену, и туда уже, конечно, набилась добрая половина завода, и стояли в дверях, и глядели в окна с улицы. Столовая была длинная, с длинными столами под клеёнкой, с окошком раздачи в стене, и пахло в ней щами, котлетами и хлебом. Сталин взял поднос, как все, встал в очередь к раздаче, как все, и повариха в окошке, толстая, румяная, в белом колпаке, увидев его, уронила половник в котёл и долго потом вылавливала его оттуда.

Взял он щи, котлету с кашей и компот. У кассы остановился, полез в карман пальто и вынул деньги, настоящие, сложенные бумажки. Власик, стоявший рядом, увидел это и не поверил глазам.

— Взял сегодня, — сказал ему Сталин вполголоса. — У Поскрёбышева. В долг. Чтоб тебе опять жениными деньгами не раскошеливаться.

И заплатил, и получил сдачу, и сдачу аккуратно положил в карман.

Сел он за общий стол, в середину, между двумя литейщиками, пожилым и молодым, чёрными от въевшейся в кожу копоти, и стал есть. Ел неторопливо, со вкусом, как едят люди, привыкшие к простой еде, и хвалил щи, и спросил, всегда ли такие или нынче ради него постарались. Литейщики переглянулись, и пожилой сказал честно:

— Нынче гуще. А так ничего, есть можно. Котлеты, правда, хлебные больше.

— Хлебные, — повторил Сталин и поглядел на свою котлету, разломил вилкой. Котлета была мясная, сочная, без хлеба. Он посмотрел на Лихачёва, сидевшего на краю стола, и Лихачёв опустил глаза.

— Завтра будут такие же, как сегодня, — сказал Сталин. — И послезавтра. Иван Алексеевич, ты понял?

— Понял, товарищ Сталин.

Разговор за столом пошёл обо всём сразу. Литейщики говорили про литейку, где жарко и вытяжка плохая, и Сталин велел Лихачёву показать ему литейку после обеда. Говорили про жильё: половина завода жила в бараках, за Кожуховом, по пять, по шесть человек в комнате, и Лихачёв сказал, что на будущий год обещают три новых дома, панельных, от Кузьмина, а Сталин спросил, почему три, а не шесть, и Лихачёв сказал, что спросит у Кузьмина, а Сталин сказал, что спросит сам. Молодой литейщик, осмелев, спросил, правда ли, что скоро и у них будет свой футбольный стадион, как у «Торпедо», и все засмеялись, потому что «Торпедо» и было своё, заводское, и молодой смутился, но Сталин сказал, что вопрос правильный: стадион старый, маленький, и пора бы новый.

Тёмин снял этот обед. Снимок вышел простой: длинный стол, клеёнка, тарелки, литейщики с чёрными руками, повариха в дверях с половником, и среди них, с краю кадра, человек в пальто, с ложкой, наклонившийся к соседу, слушает. Под снимком Поспелов написал: «Обед в столовой механического цеха». И больше ничего.

Литейку Сталин обошёл после обеда, как обещал.

В литейном было, как в преисподней, какой её рисуют на старых иконах. Вагранки, высокие, закопчённые, гудели, как печи в бане, из летков тёк чугун, белый, слепящий, и брызгал искрами, и искры сыпались на земляной пол и гасли, шипя. Воздух стоял такой, что его можно было, казалось, резать ножом: жар, дым, угар, горелая земля формовки, и сквозь всё это, над головами, светили под потолком лампы, жёлтые, мутные, как луна в тумане. Люди работали в брезентовых робах, в валенках, обмотанных тряпками, в войлочных шляпах с полями, и лица у них были красные и чёрные разом, от огня и от копоти.

Вентиляторы под крышей крутились, но толку от них было мало: дым уходил вверх, собирался под потолком тяжёлым облаком и опускался обратно.

Сталин постоял у вагранки, где разливали чугун по ковшам. Лихачёв хотел увести его подальше, к двери, где было свежее, но Сталин не пошёл. Он стоял и смотрел, как двое литейщиков, молодой и пожилой, те самые, с которыми он обедал, подводят ковш под лёток, как пожилой выбивает пробку ломиком, и чугун идёт