Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Через четверть часа у Сталина слезились глаза и першило в горле. Через полчаса пальто его было в копоти, и на щеке темнело пятно. Власик стоял рядом, багровый, мокрый, и молчал, и по лицу его видно было, что он сейчас скажет что-нибудь, чего не говорил за двадцать лет. Не сказал.

Пожилой литейщик, отойдя от вагранки, стянул рукавицу и утёр лицо, размазав копоть ещё шире.

— Вот так, товарищ Сталин, всю смену, — сказал он, не жалуясь, а просто показывая. — Восемь часов. А к вечеру голова, как чугунная. Молодые ещё терпят. А мне уж за пятьдесят.

Сталин ничего не ответил ему, повернулся к Лихачёву, и голос у него был сиплый от дыма.

— В неделю поставить новую вытяжку. Если нет у завода вентиляторов, звони мне, найдут. И молоко им давай. По литру за смену. Кто в дыму работает, тому молоко.

Вышел он из литейки чёрный, как литейщик, и во дворе долго стоял, дыша холодным осенним воздухом, и Тёмин снял его так, сбоку, с пятном копоти на щеке, и этот снимок Поспелов напечатать не решился, а Тёмин повесил его у себя дома.

Вечером того дня, когда машина с помятым крылом давно уехала, Горбунов пришёл домой, в барак за Кожуховом, где жил с женой в комнате за занавеской, и жена, собиравшая ужин, по одному его лицу поняла, что случилось что-то. Он сел за стол, положил руки на клеёнку и долго так сидел.

— Ну? — спросила жена.

— Сталин был, — сказал Горбунов. — У станка стоял. Про Лёньку спросил.

Жена поставила перед ним миску и села напротив.

— А ты что?

— А я ему про копейку, — сказал Горбунов. — Что за Лёньку не платят. — Он помолчал и вдруг засмеялся, тихо, в усы. — Двадцать с лишним лет, мать, на заводе, и никому про эту копейку не говорил. Стыдно было. А ему сказал. Сам не знаю, как вышло.

Уезжал он уже под вечер, когда кончалась первая смена и из всех ворот завода валил на улицу народ. Машину на выезде обступили, стояли плотно, не давая проехать, махали кепками, кричали что-то, и Сталин опустил стекло и махал в ответ. У проходной, у той самой будки, стояла вахтёрша Марья Степановна. Она стояла по стойке смирно, с рукой у козырька, хотя козырька у неё не было, была шапка-ушанка, и когда машина поравнялась с ней, Сталин велел остановиться.

— Мамаша, — сказал он в окно. — Пропуск-то мой у вас остался. Его на выходе гасить положено, разовый.

Вахтёрша сперва не поняла. Потом поняла и покачала головой.

— Не отдам, товарищ Сталин, — сказала она. — Хоть что со мной делайте. Я его внукам.

— Ну, коли внукам, — сказал Сталин и поднял стекло.

Машина тронулась. Власик впереди молчал всю дорогу до Кремля. Только у самых Боровицких ворот обернулся и спросил:

— Товарищ Сталин. А долг Поскрёбышеву вернёте?

— Верну, — сказал Сталин. — Со сдачи.

Глава 26

Письма

Мешки начали приходить на третий день после Пресни. Нина Андреевна Сомова служила в особом секторе у Поскрёбышева шестой год и думала, что видела всё. Видела почту в июне сорок первого, когда в Кремль писали тысячами, просились на фронт, и в сорок втором, когда писали про похоронки, и в победную весну, когда почта шла такая, что её возили грузовиками и разбирали сутками, в две смены, не разгибаясь. Знала она почту всякую: злую, слезливую, доносную, благодарственную, сумасшедшую. Знала, как отличить жалобу настоящую от кляузы по первым трём строчкам, и какое письмо пустить по ведомству, а какое положить наверх, в отдельную пачку, которую Александр Николаевич каждый вечер относил хозяину.

Но такой почты она ещё не видела. Письма шли не про фронт и не про похоронки. Писали про себя. Писали про свою очередь, про свой цех, про свою кухню. Писали так, будто прочли в газете не про Сталина, а про соседа, который зашёл в магазин, и теперь им тоже захотелось, чтобы к ним зашли. Писали старые мастера со всей страны, из Горького, из Сталинграда, из Свердловска, из Ленинграда, после того как по радио прошла запись из цеха на ЗИСе: писали, что и они учат молодых своим временем, от своей нормы, и что спасибо, что вспомнили, и что Горбунов этот, с ЗИСа, прав, металл торопливых не любит. Писали дети. Дети рисовали карандашом на тетрадных листах одно и то же: дядю с усами и с кульком, а вокруг много маленьких человечков с раскрытыми ладонями. Рисунки эти Нина Андреевна складывала в отдельную коробку и сама не знала, зачем: по инструкции они никуда не шли.

Писали и приглашали. Приезжайте к нам на завод. Приезжайте к нам в колхоз, у нас свинарник новый. Приезжайте в Ярославль, у нас тоже очереди. Приезжайте, товарищ Сталин, к нам на Урал, к нам в Сибирь, к нам в Донбасс, на шахту, спуститесь в забой, поглядите. Писали, что понимают: всех не объедешь. Но вдруг.

И писали, конечно, с жалобами. Жалоб было много. Их было, может быть, больше, чем обычно, и Нина Андреевна, читая их, понимала, отчего. Раньше люди писали в Кремль, как пишут в небо: без надежды, на всякий случай. А теперь писали, как пишут соседу, у которого есть телефон. Раз он в магазине позвонил и масло привезли, значит, и нам позвонит.

Одно из этих писем она положила в вечернюю пачку сверху.

Писал Семён Игнатьевич Кондратов, бывший механик-водитель, из Калинина. Писал на двойном листе, химическим карандашом, аккуратно, как пишут люди, которые долго собирались. Писал, что у него нет правой ноги выше колена: оторвало под Витебском, в сорок третьем, когда их машину подбили на переправе. Что лежал потом в двух госпиталях, в Смоленске и в Москве, и что в смоленском госпитале при бомбёжке сгорели все бумаги, его история болезни в том числе. Что комиссовали его в сорок четвёртом, дали справку о ранении, а справку эту он потерял в поезде, когда ехал домой, вместе с вещмешком: украли на станции, пока он, одноногий, прыгал за кипятком. Что дома, в Калинине, в собесе, ему восемь месяцев не дают пенсию по инвалидности, потому что нет документа, подтверждающего, что ногу он потерял на фронте, а не, допустим, под трамваем. Что он ходил в собес на костылях одиннадцать раз. Что ему говорят: запросите архив. Что он запросил, архив ответил, что госпиталь сгорел. Что ему говорят: