Рассвет новой эры - Роман Смирнов

тогда нужны два свидетеля из части. Что часть его вся осталась на той переправе, из экипажа он один. Что он работает в артели, сидя, чинит обувь, и на жизнь хватает, он не просит, он не нищий. Но обидно. «Я не за деньги пишу, товарищ Сталин, — писал Кондратов. — Деньги что. Я за то пишу, что мне в собесе говорят: а откуда нам знать, что вы ногу на фронте потеряли. Мне это говорят, а я стою на одной ноге и не знаю, что ответить. Я вам пишу, потому что прочёл про масло. Может, и тут позвоните».

Нина Андреевна перечла его дважды.

Сталин прочёл его ночью, одним из первых. Прочёл, отложил, взял снова. Потом нажал кнопку.

— Калининский обком, — сказал он Поскрёбышеву. — Первого. Сейчас.

— Сейчас третий час ночи, товарищ Сталин.

— Знаю, который час.

Первый секретарь калининского обкома, разбуженный звонком из Кремля в третьем часу, отвечал в трубку сперва сиплым со сна, а потом всё более твёрдым, всё более служебным голосом, и Сталин, слушая его, молчал долго, а сказал недолго.

— Кондратов Семён Игнатьевич. Механик-водитель. Без ноги. Восемь месяцев в собес ходит. Завтра к обеду чтоб пенсия была. За все восемь месяцев. И чтоб домой отнесли, а не его вызвали. И чтоб тот, кто у него спрашивал, где он ногу потерял, сам пришёл и извинился. При соседях.

В трубке что-то сказали.

— Нет, — сказал Сталин. — Не проверить. Сделать. Проверите потом. Если он соврал, я сам ему письмо напишу и спрошу. Только он не соврал. Такое не врут.

Он положил трубку и ещё посидел над письмом, постукивая по нему карандашом. Потом снова вызвал Поскрёбышева.

— Сколько у нас таких? Без бумаг?

— Не знаю, товарищ Сталин. Сосчитать можно. По письмам, думаю, не одна сотня.

— А не по письмам? Кто не написал?

Поскрёбышев промолчал.

— Вот, — сказал Сталин. — Кто написал, тому позвоним. А кто не написал, тот так и ходит. На одной ноге в собес, одиннадцать раз. — Он отодвинул письмо. — Завтра подготовь постановление. Инвалиду войны, у которого бумаги сгорели или пропали, инвалидность и её фронтовое происхождение устанавливать врачебно-трудовой экспертной комиссией на месте, по самому увечью и по записям военкомата. Ранение на теле видно, его никакой архив не перепишет. Срок комиссии неделя. Пенсию платить со дня обращения, а не со дня комиссии. И ещё. Тех, кто в собесах сидит, собрать и прочесть им это письмо. Вслух. Всем. По всем областям.

— Слушаюсь.

— И отвечать на письма. На каждое. — Сталин поднял глаза. — Не бумажкой «ваше письмо направлено по принадлежности». Человеку отвечать. Чтобы знал, что прочли. Людей добавь, сколько надо.

Поскрёбышев записывал, и было видно по его лицу, что он уже прикидывает, где взять людей, и сколько, и куда их сажать, и что прикидки у него выходят неутешительные.

— Александр Николаевич, — сказал Сталин, и Поскрёбышев вздрогнул, потому что по имени-отчеству хозяин звал его редко. — Трудно будет?

— Трудно, товарищ Сталин.

— Трудно, — согласился Сталин. — А ты подумай, как им было четыре года. Иди.

Уже у двери Поскрёбышев обернулся, будто вспомнил.

— Товарищ Сталин. С Пресни ещё письмо. Из дома номер семь по Шмитовскому. Там в магазине кричали, что крыша течёт.

— Помню. Власик записывал. Сделали?

— Сделали в субботу. Вот письмо, благодарят. Подписались всем домом, сорок две подписи. — Поскрёбышев положил на край стола сложенный лист, исписанный многими почерками, с пятнами, с кляксами, с детскими каракулями внизу. — Пишут, что впервые за шесть лет в дождь спали без тазов.

Сталин развернул лист, поглядел на подписи, на каракули внизу, на кривое детское «спасибо» с перевёрнутой буквой «с», и ничего не сказал. Сложил и положил под пресс-папье, к тому, первому, тетрадному листку от Анны Кружковой, который так и лежал там с того вечера.

Остаток ночи Сталин читал пачку дальше. Письма были разные. Одно, на казённом бланке, аккуратное, писал какой-то сосед на соседа: что тот живёт не по средствам, купил патефон и велосипед, а работает простым кладовщиком, и что надо бы проверить, откуда. Сталин прочёл до конца, внимательно, и отложил в сторону.

— Это в прокуратуру? — спросил Поскрёбышев, заглянув на минуту за папкой.

— Это никуда, — сказал Сталин. — Патефон нынче в магазине продают, без карточек. Кладовщик получку копил и купил. А соседу завидно. — Он постучал по письму пальцем. — Таких писем, Александр Николаевич, будет больше. Раньше жаловались на голод, теперь будут жаловаться на соседский патефон. Отличай.

Другое письмо было от мальчишки из Куйбышева, лет двенадцати, судя по почерку, и мальчишка спрашивал, можно ли ему поступить в ремесленное училище не в четырнадцать, а сейчас, потому что отец погиб, мать болеет, а он уже умеет паять и чинить примусы. Сталин прочёл это письмо дважды и написал на уголке синим карандашом: «Узнать. Помочь матери. Мальчишку в школу, в ремесленное после». И отложил к тем, что пойдут наверх.

В Калинине в ту ночь не спал уже никто из тех, кому было положено спать. Первый секретарь обкома, положив трубку, минуту сидел на краю постели, босой, глядя в стену, потом встал, оделся, как по тревоге, и позвонил председателю облисполкома. Председатель облисполкома, разбуженный в половине четвёртого, выслушал, сказал «есть» и позвонил заведующему облсобесом. Заведующий облсобесом позвонил заведующему горсобесом. Заведующий горсобесом, у которого в квартире телефона не было, был поднят с постели шофёром облисполкома, стучавшим в дверь так, что проснулся весь подъезд, и через двадцать минут уже сидел у себя в конторе, в пальто поверх пижамы, и при свете настольной лампы искал в шкафах дело Кондратова. Дело нашлось. Тонкая картонная папка, а в ней одиннадцать заявлений, одиннадцать отказов и на полях каждого отказа одна и та же аккуратная надпись: «Нет подтверждающего документа».

Заведующий горсобесом смотрел на эти одиннадцать надписей долго. Надписи были сделаны разными чернилами, в разные месяцы, но одной рукой. Рука была молодая, старательная, с круглыми буковками, как пишут отличницы. Он знал эту руку. И знал, что отличница ни в чём не виновата: так было положено по инструкции, и за восемь месяцев никто, ни он сам, ни кто выше, ни разу не спросил, а что это за человек стоит у окошка на одном костыле.

К шести утра в Калинине было готово всё: пенсионная книжка, ведомость, деньги из кассы, взятые под личную расписку заведующего, потому что банк открывался в девять. А в семь первый секретарь обкома позвонил в Москву, Поскрёбышеву, и доложил, что к обеду всё будет исполнено, и