Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Масло будет, — сказал Сталин. — Постоим, узнаем.

Очередь понемногу втягивалась в двери, и Сталин вместе с ней, шаг за шагом, и люди вокруг уже не расступались перед ним, как перед начальством, а шли рядом, тесно, толкаясь локтями, как в любой очереди. Старик в треухе рассказывал ему, не спрашивая, про табак, который подорожал, и про внука, который вернулся с Дальнего Востока и поступил в институт. Молодая, румяная, в берете, спросила, правда ли, что метро пустят кольцом. Кто-то сзади крикнул: «Товарищ Сталин, у нас в доме крыша течёт, третий раз пишем!», и Сталин обернулся и попросил адрес, и Власик, стоявший в двух шагах со своим снабженческим видом, записал адрес в книжечку.

Внутри гастроном был большой, высокий, с лепниной на потолке, закопчённой временем, с длинными прилавками под стеклом, с пирамидами банок, с кольцами колбасы на крюках. Пахло всем сразу: хлебом, селёдкой, мылом, мокрыми пальто. Продавщицы у прилавков стояли столбами. Одна, у молочного, совсем молоденькая, в белом колпаке, держала в руках гирю, которую, видно, и уронила, и не знала, куда её деть.

Из подсобки, застёгивая на ходу халат, выбежал директор, лысый, круглый, в очках, и кинулся к Сталину, протягивая обе руки.

— Товарищ Сталин! Какая честь! Если б мы знали… Прошу, прошу ко мне, в кабинет, у нас там…

— Не надо в кабинет, — сказал Сталин. — Я в очереди стою. Как фамилия?

— Сазонов, товарищ Сталин. Директор.

— Товарищ Сазонов. Масло сегодня будет?

Директор открыл рот, закрыл, и по лицу его видно было, что он перебирает в голове все ответы и ни одного не находит годного.

— Товарищ Сталин… С базы… Машина…

— Вчера тоже машина?

— Вчера тоже… Там на базе, товарищ Сталин, шофёров не хватает, и машина одна на пять магазинов, а у нас последние по маршруту, и вот когда до нас доходит…

— Понятно, — сказал Сталин. — Телефон где у вас?

Телефон был в подсобке. Сталин пошёл туда, и директор семенил за ним, и Власик за ними обоими, и в подсобке, среди ящиков, мешков и бочек с капустой, Сталин снял трубку чёрного телефона, висевшего на стене, и сказал в неё несколько слов, коротких, негромких. Кому звонил, никто не слышал, кроме Власика, а Власик никогда никому ничего не рассказывал. Потом повесил трубку.

— К двенадцати будет, — сказал он директору. — И завтра будет, и послезавтра. И одна машина на пять магазинов больше не будет. А вы, товарищ Сазонов, в другой раз, как вам масла не довезут, людям так и говорите: не довезли, завтра будет. Чтоб не стояли час зазря.

Он вышел обратно в зал. Очередь за это время подвинулась, Гусева стояла уже у самого прилавка, и он встал за ней, где стоял.

— К двенадцати, — сказал он ей. — Масло к двенадцати будет. Подождёте?

— Подожду, товарищ Сталин, — сказала Гусева и вдруг засмеялась, неловко, счастливо, прикрыв рот ладонью. — Я теперь до вечера подожду.

Сталин подошёл к кондитерскому прилавку. Под стеклом лежали конфеты, разные, в бумажках и без, горкой: «подушечки», «Мишка», «раковые шейки», карамель в полосатых обёртках. Около прилавка уже толпились ребятишки, те самые, что по улице бегали не в школе, и ещё какие-то, набежавшие с улицы на шум, человек десять, и все глядели не на конфеты, а на него.

— Взвесьте-ка, дочка, — сказал Сталин продавщице. — Подушечек. Кило.

Продавщица дрожащими руками взвесила, просыпав половину мимо, и подала ему большой кулёк, свёрнутый из серой обёрточной бумаги. Сталин взял кулёк и тут, похлопав себя по карманам пальто, остановился.

Денег у него не было. Денег он не носил лет двадцать, с тех пор как надобность в них отпала сама собой, и сейчас, стоя у прилавка с кульком в руке, впервые за эти двадцать лет вспомнил об этом.

Выручил Власик. Он возник у прилавка, как из-под земли, в своём мешковатом пальто, с видом провинциального снабженца, полез за пазуху, вынул бумажник, толстый, потёртый, отсчитал продавщице деньги и махнул рукой на сдачу.

— Спасибо, — сказал ему Сталин серьёзно, как чужому. — Выручили, товарищ.

Власик, не моргнув глазом, ответил:

— Не за что, отец. Бывает.

И вернулся на своё место, в двух шагах. И по тому, как дрогнуло у него левое ухо, Сталин понял, что Власик сейчас умрёт от ужаса и от гордости одновременно.

Кулёк он раздал сам. Присел на корточки, прямо на затоптанный мокрый пол, среди ребятишек, и насыпал каждому в ладонь, по горсти, и приговаривал что-то, и спрашивал, кто в каком классе. Ребятишки брали конфеты, глядели на него, запихивали в рот, пихали в карманы, и самые смелые уже дёргали его за рукав пальто, а один, конопатый, спросил, правда ли, что он всю войну не спал. Сталин сказал, что спал, только мало, и конопатый остался доволен. Шуре Гусевой он насыпал отдельно, в оба кармана, и Шура, прижимая руки к карманам, чтоб не просыпалось, глядела на него снизу вверх с тем же бесстрашным интересом, с каким глядела на улице.

Тёмин снимал. Потом, уже вечером, в редакции, проявив плёнку, он долго сидел над мокрыми отпечатками, развешанными на верёвке, как бельё. Снимков было шестьдесят. На одних было много Сталина и мало людей, и эти он откладывал сразу. На других людей было много, а Сталина почти не видно, и эти он откладывал тоже, но с сожалением. А один снимок он снял с верёвки и долго держал в руках, не выпуская.

На нём был кондитерский прилавок и ребятишки у прилавка, много, тесно, все с раскрытыми ладонями, с конфетами, с набитыми ртами, и в середине, между ними, на корточках, человек в кепке и в старом пальто, с кульком в руке, со спины и сбоку, так что лица его почти не видно, только усы и край щеки. А над ним, в самом центре, девочка лет шести, с руками, прижатыми к карманам, глядит на него, и лицо у неё такое, что Тёмин, повидавший на войне всякое, смотрел на этот снимок и не мог отвести глаз.

А в машине, когда отъехали, Власик, сидевший впереди, долго молчал, глядя прямо перед собой, потом достал платок и вытер лоб, шею, затылок. Лоб был мокрый, хотя в машине было холодно.

— Ну? — спросил Сталин сзади. — Тронули?

— Никто не тронул, товарищ Сталин, — сказал Власик глухо. — А у меня сердце раз пять вставало. Вы у меня этот бумажник больше не берите, ладно?