Рассвет новой эры - Роман Смирнов

я один, в середине, а люди вокруг глядят на меня, как на икону, такой снимок выброшу. Не надо иконы. Надо, чтоб человек, который утром развернёт газету, увидел на ней себя. Свою очередь, свой станок, свою кухню. И меня там же, с краю, рядом, как соседа. Понял?

Тёмин смотрел на него внимательно, прищурясь, как смотрел, наверно, в видоискатель.

— Понял, товарищ Сталин. Это труднее.

— Знаю, что труднее. Потому тебя и позвал. — Сталин повернулся к Поспелову. — И второе. Пишите просто. Без трескотни, без «восторженные трудящиеся встретили». Люди эти слова наизусть знают и уже не слышат. Пишите, как было: зашёл, спросил, что почём, поговорил с такой-то, она сказала то-то. С именем, с фамилией, с цехом. Чтоб человек прочёл и подумал: а ведь это про нашу Нюрку с мотального.

Поспелов кивнул и всё-таки осторожно спросил:

— А если что не так окажется, товарищ Сталин? В магазине или на заводе. Там ведь всякое…

— Если что не так, я там же на месте и поправлю, — сказал Сталин. — Это моя забота, не твоя. Твоя забота, чтоб люди в газете себя узнали.

Он повернулся к Орешину.

— А ты пиши голоса. Не мои. Мой голос все знают, наслушались. Пиши, как люди говорят. Как рабочий говорит, как баба, как солдат. Пусть вся страна вечером услышит своих. Себя. И меня между ними, когда к слову придётся.

— Слушаюсь, — сказал Орешин и крепче прижал к боку свой ящик.

Когда они ушли, Сталин велел принести карту Москвы, большую, во весь стол, с районами, раскрашенными разными красками, и долго над ней сидел. Карандаш его ходил по окраинам, по Красной Пресне, где стояла Трёхгорка и вокруг неё кварталы старых казарм и новых, недавних ещё, панельных домов, по заводским слободам за Москвой-рекой, по шоссе, уходившим из города на все стороны. Он не выбирал. То есть выбирал, но не так, как выбирают, куда поехать с проверкой, а наоборот: искал места, где его не ждут и не могут ждать, где нет ни образцового цеха, ни показательного магазина, ни дома, куда уже возили иностранцев. Обычного искал. Такого, какого в Москве тысячи.

Потом отложил карандаш. Карту свернули.

Власик тем временем отбирал людей. Отбирал до вечера, мучительно, как не отбирал, кажется, никогда: перебрал весь свой список, вызвал к себе в кабинет десятерых, поставил их в ряд у стены и долго ходил вдоль ряда, заложив руки за спину. Все они были хороши. Каждого он знал по годам, каждого проверял сам, и каждый закрыл бы хозяина собой, не успев подумать. Беда была в другом. Каждого из них за версту было видно.

— Ты, — сказал он крайнему, рослому, плечистому капитану с каменным подбородком. — Ты кто?

— Капитан Сухов, товарищ генерал.

— Я знаю, что Сухов. Ты в магазине кто? Ты за чем в очередь встал?

Капитан моргнул.

— За… за хлебом, товарищ генерал.

— За хлебом, — повторил Власик с горечью. — Ты за хлебом так стоишь, будто тебя на пост поставили. Грудь колесом, руки по швам, глазами всех ощупываешь. Баба в очереди на тебя глянет и за кошёлку схватится. Ссутулься.

Капитан ссутулился, и стало ещё хуже: теперь он был похож на медведя, который прячется за столбом.

К вечеру Власик отобрал четверых. Двое были не самые сильные, но самые неприметные: один немолодой, лысоватый, с лицом бухгалтера, другой щуплый, в очках, похожий на студента-заочника. Третий умел, как никто, стоять в толпе так, что его не замечали, а он замечал всех. Четвёртым пошёл Сухов, потому что без Сухова Власик не мог, и Сухову велено было держаться в дверях, привалившись к косяку, как стоит усталый работяга после ночной смены, и глядеть в пол. Штатское им подобрали со склада, ношеное, чтоб не блестело новым. Власик сам примерил каждому кепку и сам себе выбрал пальто, серое, мешковатое, в котором он походил на снабженца из провинции, приехавшего в столицу выбивать фонды.

Поглядев на себя в зеркало, он плюнул.

Вечером позвонил Молотов. Он уже знал: то ли Поскрёбышев сказал, то ли Власик пожаловался, а пожаловаться Власику было кому.

— Ты правда в магазин собрался?

— Правда.

— Коба. — Молотов помолчал в трубке. — Я не про охрану. Охрана охраной. Я про то, что там увидишь. Ты ж не знаешь, что там увидишь. А тебя увидят, и увидят, что ты увидел. Назад уже не отыграешь.

— Затем и еду, чтоб не отыгрывать, — сказал Сталин. — Вячеслав. Меня люди только на трибуне и видели, издали. Голос по радио, портрет на стене. Хватит. Пусть посмотрят на живого.

Молотов опять помолчал.

— А если в очереди скажут, что масла нет?

— Значит, завтра будет масло, — сказал Сталин. — Спокойной ночи, Вячеслав.

Он положил трубку. Завтра, подумал он. Будний день, утро, десять часов, когда в магазинах уже очереди, а заводы давно гудят. Никакого праздника. Обычный день.

Он позвонил Поскрёбышеву и сказал, чтоб машину подали к половине десятого, одну, без сопровождения, и чтоб Тёмин с Орешиным были на месте к девяти.

Глава 23

Гастроном

В половине десятого во внутреннем дворе Кремля, у гаража, стояли три машины, и Власик ходил между ними с таким лицом, будто выбирал, на какой везти хозяина на казнь. Машины были обыкновенные, из разъездных, какие возят по Москве инструкторов и замнаркомов, и Власик выбрал бы лучшую, самую крепкую, самую новую, с толстыми стёклами. Но хозяин вышел во двор, поглядел на все три и показал на ту, что стояла с краю: старую, с помятым передним крылом, с царапиной на дверце.

— Эту.

— Товарищ Сталин, у неё крыло…

— Вижу, что крыло. На такой никто не подумает.

Шофёр, пожилой, из гаражных, которого Власик взял потому, что тот возил его самого лет десять и ни разу не открыл рта без надобности, сел за руль, снял фуражку, надел кепку и тоже стал похож на кого угодно, только не на того, кто возит Сталина.

Пальто хозяину Власик привёз с дачи ещё с вечера. Нашли его в дальнем шкафу, довоенное, тёмное, потёртое на обшлагах, и в кармане у него лежал огрызок карандаша и сложенная вчетверо бумажка, план какого-то давнего заседания. Сталин повертел бумажку, хмыкнул, положил обратно в карман. Кепку к пальто подобрали там же. Она сидела хорошо, но усы из-под неё торчали так же, как из-под фуражки, и Власик, глядя на это, только вздохнул.

Тёмин с Орешиным уже ждали у машины, Тёмин с «лейкой» на груди, Орешин с ящиком, который он держал обеими руками, как держат младенца. Сели. Власик сел впереди, рядом с шофёром. Ворота открылись.

Четверо