Рассвет новой эры - Роман Смирнов

На поле за логом вышли снова. И на этот раз Колька повёл машину умнее, наученный: не гнал, давал остыть, следил за водой, слушал каждый стук, и трактор шёл и шёл, час за часом, и подымал целину пласт за пластом, и клин, что четыре года зарастал бурьяном и был деревне не по силам, лёг к вечеру распаханный весь, дочерна, ровными жирными бороздами до самого лога. Народ опять собрался глядеть, но теперь уже не как на диковину, а как на работу, и бабы, глядя на поднятое поле, прикидывали про себя, сколько на нём народится хлеба, и лица у них были иные.

Дед Матвей пришёл на поле под вечер, когда машина уже отпахала и стояла, остывая, а Колька ходил вдоль последней борозды, разминая в ладони поднятую землю. Старик молча прошёл по пашне, наклонился, взял горсть, растёр её в своих заскорузлых пальцах, понюхал, попробовал даже на зуб, по-стариковски. Эту землю подняло железо, то самое, что, по его слову, должно было её спалить и замертвить. Земля была живая, жирная, парная, добрая земля, ничуть не хуже той, что подымал он сам сохою всю свою жизнь, а вспахано её было за один день столько, сколько ему и не снилось. Старик долго стоял так, с горстью земли в кулаке, и молчал, и по лицу его трудно проходило что-то, чему он и сам ещё не находил имени.

Колька подошёл.

— Ну что, дед? — спросил он, и в голосе его не было торжества, а была только усталая, тихая надежда, что дед поймёт. — Спалило землю?

Матвей разжал ладонь, поглядел на чёрную горсть, ссыпал её бережно назад, на пашню, отряхнул руки.

— Не спалило, — сказал он нехотя, глухо, глядя в сторону, на закат за логом. — На сей раз не спалило.

И, помолчав, добавил ещё тише, уже не Кольке, а как бы себе, всей своей долгой, отшагавшей за сохою жизни:

— Может, оно и правда. Может, наше время вышло. Пущай уж вы теперь, на железе.

Он повернулся и пошёл к деревне, ссутулясь, и шёл межой, вдоль поднятой машиной борозды, старый, отживающий, а за спиной у него остывал, потрескивая, огромный тёплый трактор, и Колька стоял возле него, свой, счастливый.

А наказ, тот самый строгий наказ, что двинул в Дубровку и в тысячу таких дубровок эти первые, редкие, ломкие ещё машины, пришёл откуда-то издалека, сверху, из Москвы, из кабинета, о котором в Дубровке знали только понаслышке. Там, наверху, решение уместилось на одном листе. А здесь, внизу, оно оборачивалось хлебом трудно, со скрипом, через подплавленный вкладыш, через пустую бочку, через униженные Петровы поклоны в районе, через Колькины бессонные ночи под навесом, через стариковскую обиду и стариковское же нелёгкое примирение. Наказ был только семенем. А вырастить из него хлеб приходилось тут, на земле, руками живых людей, потом и мазутом. И они растили, и хлеб, хоть и трудно, а всходил, и соха, простоявшая на этой земле тысячу лет, тихо, незаметно отступала на шаг перед ревущим, капризным, ненадёжным ещё, но уже неодолимым железом.

Глава 21

Свадьба

Брился Кострома в то утро дважды. Первый раз ещё затемно, наскоро, по-солдатски, как брился всю жизнь, а после, при свете, глянул в осколок зеркала над умывальником и остался недоволен: то ли порез на скуле, то ли не так выбрито под подбородком. И побрился снова, медленно, с пристрастием, и опять порезался, в том же месте. Выругался шёпотом, заклеил клочком газеты и сел на койку ждать, когда присохнет. Сидел и дивился на себя. Под сорок мужику, четыре года войны на горбу да японская в придачу, а руки трясутся, как у новобранца перед первой атакой. Смех, да и только.

Костюм висел на спинке стула, тёмно-синий, шевиотовый, купленный на твёрдые рубли, которые Кострома копил с осени, откладывая с каждой получки в жестяную коробку из-под монпансье. Костюм сидел на нём не то чтобы худо, а как-то не по-его: плечи широки, рукава длинноваты, и в нём Кострома походил, по собственному его разумению, на переодетого генерала, который забыл, где у него ордена. Ордена он надевать не стал. Долго думал, вертел колодки в руках, да и положил обратно в тумбочку. Не на парад. Женится человек, а не на смотр идёт.

Своих на свадьбу у него не было никого. Свои у него сгинули в войну, кто где, и по ним, деревенским своим, Кострома отгоревал давно, на войне ещё, сухо, выжженно, как отгорает всё, что горит слишком долго. Так что своими в этот день были у него шофёры с автобазы. Они-то и ввалились в общежитие с утра, шумные, праздничные, пахнущие одеколоном «Шипр» и бензином, который никаким одеколоном не перешибёшь, оглядели жениха со всех сторон, одёрнули пиджак, поправили галстук, который Кострома завязал, как повязывают на раненом жгут, и перевязали по-людски. Старший из них, механик Никифор Лукич, седой, с проплешиной, в круглых очках на верёвочке, взялся быть посажёным отцом. Взялся всерьёз, строго, будто принимал ответственный рейс: осмотрел Кострому ещё раз, снял у него со скулы присохший клочок газеты и крякнул.

— Годишься, — сказал он. — Поехали, старшина, покуда невесту не перехватили.

Ехали на полуторке, украшенной ради такого случая. Шофёры постарались: кабину обвили лентами, на радиатор прикрутили проволокой букет бумажных цветов, а в кузов поставили лавки и накидали для мягкости старых шинелей. Машина гудела на весь квартал, распугивая кур и воробьёв, прохожие оборачивались и махали, мальчишки бежали следом, крича «жених едет!», и жених, сидевший в кабине рядом с водителем, красный, как рак, не знал, куда деть руки.

Валя ждала у общежития текстильщиц, и Кострома, увидев её, забыл и про руки, и про порез, и про всё на свете. Платье на ней было белое, не венчальное, не пышное, а простое, ситцевое, в мелкий голубой горошек, перешитое ею самой из материнского, довоенного, с новым воротничком из тонкого кружева, которое девчата из мотального цеха плели всем цехом. На голове лёгкая косынка, в руках букетик ландышей. А кругом толпились подружки, человек двадцать: весь цех, кажется, вывалил на крыльцо и галдел, и не пускал жениха, требовал выкупа, как положено, и шофёры торговались с ними, как на рынке, и откупались конфетами да пряниками, и хохот стоял такой, что в окнах общежития повысовывались все, кто ещё не выскочил.

Мать Валина приехала накануне из-под Ивановки, из деревни, невысокая, сухонькая, в тёмном платке, вдова с сорок второго, с руками, изработанными до узлов. Привезла перину, пуховую, которую держала для дочери с довоенных ещё лет и прятала всю войну