Рассвет новой эры - Роман Смирнов

от всякого разора, да банку мёда, да холст. Она стояла в сторонке, в общем гвалте, и глядела на будущего зятя неотрывно, прицельно, по-матерински, и Кострома робел под этим взглядом больше, чем под любым огнём. Была она, к общему смущению, почти ему ровесница, года на три всего старше, и оба это понимали, и оба делали вид, что не понимают. Когда он подошёл поздороваться, она оглядела его снизу вверх, от ботинок до пореза на скуле.

— Ну, здравствуй, сынок, — сказала она негромко, без улыбки.

И тут же сама и засмеялась, прикрывая рот концом платка, и зять засмеялся тоже, и от этого смеха стало вдруг просто и легко, будто они давно знакомы.

В загсе было тесно, пахло сургучом и мокрыми зонтами. Расписывала их немолодая женщина в сером жакете, усталая, с добрым отёчным лицом, которая за этот день расписала уже, видно, не одну пару: год стоял свадебный, мирный, женились вернувшиеся, торопясь наверстать отнятое войной. Говорила она казённые слова ровно, без выражения, но на слове «поздравляю» вдруг подняла глаза и посмотрела на них, на него, большого, неловкого, в пиджаке без колодок, и на неё, маленькую, в горошек, и улыбнулась совсем не по-казённому, по-бабьи, тепло. Поставили штамп в паспорта. Выдали свидетельство, бумажку, серую, с гербом. Он сложил её вчетверо и спрятал в нагрудный карман, как прятал когда-то приказы, и всё трогал потом рукой этот карман, будто боялся, что вывалится.

Колец не было. Колец в ту пору и не водилось почти, золото было в редкость, да и не в золоте дело. Но Никифор Лукич, человек обстоятельный, отозвал их после загса в сторонку, порылся в кармане и сунул Вале в ладонь что-то маленькое, завёрнутое в папиросную бумагу. Там оказалось колечко, тонкое, медное, самодельное, выточенное из гильзы и отполированное до золотого блеска.

— Из сорокапятки, — пояснил он, смущаясь. — С сорок третьего таскаю. Думал — сыну. А сына не дал бог. Носи, дочка, коли не побрезгуешь.

Валя не побрезговала. Надела и больше не снимала.

Гуляли в красном уголке автобазы, большой светлой комнате с портретами, со стенгазетой и с бюстом, который на время свадьбы деликатно завесили кумачом, чтоб не смущал гостей. Столы составили в один длинный, покрыли простынями, собранными по общежитию, и заставили всем, что снесли с обеих сторон: шофёры принесли колбасы, селёдки, водки, текстильщицы пирогов, винегрета, студня, а Валина мать выставила свой мёд и деревенское сало, прозрачное, с розовой прожилкой, от которого у шофёров сделались мечтательные глаза. Всё было куплено без карточек, на твёрдые деньги, в складчину, и стол вышел такой, какого многие не видали с довоенных лет. Садясь за него, люди притихали на минуту, оглядывая это изобилие, будто не веря, а после разом отмякали и начинали шуметь.

И пошло веселье. Кричали «горько», и жених целовал Валю неловко, осторожно, как целуют что-то хрупкое, боясь помять, и гости хохотали и кричали «мало!», и он целовал ещё, уже смелее. Рвал меха на гармони шофёр Мишка Сыромятин, бывший полковой гармонист, с таким пылом, что звенели стаканы, и плясали, и пели, и девчата с мотального цеха выходили в круг парами, дробно топоча каблуками, а шофёры, осмелев от водки, выходили к ним, и получалось у них неуклюже и лихо. Валина мать, раскрасневшись, спела старинную, деревенскую, долгую, про ивушку, и за столом стихли и слушали, подперев щёки, и кое у кого из баб намокли глаза: пела она про разлуку, а разлука за столом была у каждого своя.

После песни она сама подсела к зятю, пока молодых не растащили опять по пляскам. Подсела вплотную, по-свойски, и заговорила вполголоса, деловито, будто сговаривалась о покосе.

— Жить где будете?

— От фабрики квартиру дали. В новом доме, свою.

— А получка у тебя какая? Не пьёшь?

— Пью, когда наливают, — честно сказал он. — Сам не прошу.

Она кивнула, будто иного и не ждала, и усмехнулась углом рта.

— Мой тоже так говорил. Наливали ему, правда, часто.

Помолчала, разгладила ладонью край простыни на столе.

— Он в сорок втором пропал. Без вести. Бумага пришла — и всё, больше ничего. Я её одна подымала, Валю-то. Ты не гляди, что она маленькая, она крепкая, в меня. А всё одно — не обижай её, зятёк. Её и так жизнь не баловала.

— Не обижу.

Она поглядела ему в лицо долго, будто проверяла на свет, как проверяют яйцо, и отвела глаза.

— Я ведь его, дура, до сих пор жду, — сказала она совсем тихо, про себя. — Без вести — это ведь не убит. Иной раз стукнет калитка — я и выгляну.

Он ничего ей на это не ответил. Он знал, сколько их лежит без вести по лесам и болотам, безымянных, неприбранных, и знал, что не выйдет из них никто и не стукнет калитка. Но сказать ей этого не мог и не хотел. Пусть выглядывает. Он только накрыл её узловатую руку своей, и так они посидели молча, зять и тёща, два почти ровесника, два человека, у которых война отняла всё, кроме этой вот маленькой женщины в горошек, что плясала сейчас в кругу с подружками и хохотала, запрокинув голову.

Был среди шофёров один молоденький, Витька Зуев, недавно с курсов, на войну по годам не поспевший, вертлявый, любопытный, весь в вопросах. Он всё тёрся возле Костромы, подливал ему, заглядывал в глаза.

— Товарищ старшина, а правда, что вы на японской до самого океана дошли?

— Не дошли. Встали на марше, приказ вышел.

— Так и не видали?

— Так и не видал.

— А японец, говорят, в плен не сдавался? А сопки там какие? А правда…

И Кострома вдруг поймал себя на том, что глядит на мальчишку со странной, щемящей нежностью и узнаёт в нём, в этом нетерпеливом «а правда?», другого, того, что приставал к нему в теплушке и на привалах, не давая покоя. Сперва он внутренне съёжился, как съёживался всякий раз, когда память подходила к этому краю. А потом не съёжился. Отпустило. Он положил тяжёлую ладонь мальчишке на плечо.

— Дойдёшь ещё, — сказал он ласково, как никогда не говорил на фронте. — Ты, Витька, главное, живи. Океан — он подождёт.

А потом поднялся Никифор Лукич. Поднялся тяжело, опираясь о стол, снял очки, протёр их краем простыни, надел снова и постучал вилкой по стакану. Гармонь смолкла. Смолк и стол. Все знали, какой будет тост, все, кто воевал, а за этим столом воевали почти все мужики и многие бабы.

— Третий, — сказал Никифор Лукич негромко. — Сами знаете за кого.