Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Только издалека, на трибуне, одну фуражку да руку. Пришла домой, дочка спрашивает: мама, какой он? А я и не знаю, что сказать. Какой на портрете, говорю, такой и есть. А сама думаю: а какой? Приезжайте к нам, товарищ Сталин. Поглядите, как мы живём, как работаем. Мы чаем напоим, у нас теперь своя кухня. А дочка на вас поглядит и будет знать».

Сталин прочёл письмо и отложил. Потом взял снова и перечёл, медленнее.

Одну фуражку да руку. Так оно и было. На трибуну он выходил, стоял над площадью, над колоннами, а колонны шли внизу, и никто из тех, кто шёл, не видел его ближе, чем за полсотни шагов. На стройку ездил, на плотину ездил, но по делу, тихо, и знали про это те, кто его там видел, а больше никто. Для страны он был голосом в репродукторе и лицом на портрете, в каждой конторе, в каждом красном уголке. Четыре года войны так и было надо. А теперь война кончилась, люди вернулись по домам, въезжают в новые квартиры, едят хлеб без карточек. И девочка на Пресне спрашивает мать, какой он, а мать не знает.

Он положил письмо не в общую пачку, а отдельно, под пресс-папье.

Утром он вызвал Поскрёбышева.

— Поспелова ко мне. К одиннадцати. И пусть возьмёт с собой лучшего фотографа, какой у них есть. И с радио кого-нибудь, кто умеет не только читать по бумажке, а разговаривать.

Поскрёбышев записал и поднял глаза, ожидая, что будет ещё.

— И Власика, — сказал Сталин. — К десяти. Раньше всех.

Власик пришёл к десяти без одной минуты, огромный, широкий, с тяжёлым, красным от постоянного недосыпа лицом, в генеральском мундире, который трещал на нём по швам. Он знал хозяина больше двадцати лет, охранял его на даче, в поезде, на трибуне, и по одному тому, как хозяин поздоровался, по коротко брошенному «садись», понял, что разговор будет для него плохой.

— Буду выезжать, — сказал Сталин. — В город. К людям.

— Куда, товарищ Сталин? Маршрут дадите, подготовим.

— Ничего не подготовим. В том и дело. — Сталин взял трубку, повертел, положил. — Хочу зайти в магазин, в обычный, какой попадётся. На завод. К людям в новые дома. Без оцепления, без того, чтоб за три дня всё вычистили и выставили в очередь твоих ребят в пиджаках. Как есть.

Власик побагровел ещё сильнее, хоть это и казалось невозможным.

— Товарищ Сталин. Не могу я на это согласиться. Хоть расстреляйте, не могу. В магазине толпа. Кто в этой толпе, я не знаю. Один дурак с ножом, один сумасшедший, один…

— Один бывший полицай, — подсказал Сталин.

— И полицай. Их по лесам ещё не всех выловили. — Власик сжал кулаки на коленях. — Война кончилась, а сволочи не кончились. Вы у меня двадцать лет живой, товарищ Сталин. Я не для того…

— Знаю, для чего. Ты меня двадцать лет бережёшь, и хорошо бережёшь, спасибо. — Сталин сказал это без насмешки. — Только ты меня так бережёшь, что меня уже и не видно. На, читай.

Он пододвинул ему через стол тетрадный листок. Власик читал долго, шевеля губами, как читают люди, привыкшие больше к рапортам, чем к письмам, и, дочитав, положил листок обратно так осторожно, будто тот мог взорваться.

— Таких писем, товарищ Сталин, у Поскрёбышева мешок. Всех не объедешь.

— Всех не объеду, — согласился Сталин. — А по этому мешку и поеду. Одну фуражку да руку, пишет. Это она про тебя пишет, Николай. Это ты меня так поставил, что меня только издали и видать.

Власик открыл было рот и закрыл.

— Слушай, как будет, — сказал Сталин. — Оцепления не будет никакого. Кто оцепление увидит, тот скажет: вот, от народа за забором ездит. Возьмёшь двоих, троих, своих лучших, в штатском, и чтоб держались, как люди держатся, а не как охрана. В магазине чтоб стояли в очереди, как все, и покупали, что все покупают. Машину оставлять за углом. Куда едем, никто не знает заранее. Ни райком, ни директор, ни ты. Скажу в машине, как сядем.

— И я не знаю?

— И ты. — Сталин чуть усмехнулся. — Раз я сам не знаю, так никто не проболтается. Не бойся, Николай. Я в эту толпу не на прогулку иду. Меня эта толпа четыре года на своём горбу несла. Она меня не тронет.

Власик сидел, опустив голову, и тяжело дышал. Потом поднял глаза, и в них была та собачья, бессильная, упрямая преданность, которую Сталин за двадцать лет научился и ценить, и не замечать.

— Троих мало, — сказал он глухо. — Пятерых.

— Четверых.

— Четверых. И я сам пятый. Я от вас в двух шагах, и тоже в штатском. Этого права вы меня не лишите, товарищ Сталин. Это моё.

— Твоё, — согласился Сталин. — Иди, выбирай людей.

Власик поднялся, постоял, будто хотел ещё что-то сказать, и не сказал. У двери обернулся:

— Одно прошу, товарищ Сталин. Хоть шарф повыше. Усы ведь…

— Иди, Николай.

Поспелов, редактор «Правды», явился к одиннадцати, как было велено, сухой, бледный, в очках, с тем выражением тихой, привычной тревоги, какое бывает у человека, много лет отвечающего головой за каждую запятую на первой полосе. С ним пришли двое. Один был Тёмин, фотограф, которого Сталин помнил по войне: невысокий, быстрый, с цепкими глазами и с «лейкой» на груди, которую он, кажется, не снимал и во сне. Тёмин снимал на фронте всё, от Халхин-Гола до последних дней, и снимал не штабы, а окопы, солдат, людей. Второй был с радио, молодой ещё человек по фамилии Орешин, репортёр, у которого через плечо висел на ремне тяжёлый ящик в кожаном чехле.

— Это что? — спросил Сталин, кивнув на ящик.

— Магнитофон, товарищ Сталин. Трофейный, немецкий. — Орешин покраснел, но ответил твёрдо. — Пишет голос на плёнку, прямо на месте, без студии. Можно записать, как человек говорит, а вечером дать в эфир. Как живое.

— Как живое, — повторил Сталин. — Это хорошо. Это и нужно.

Он усадил всех троих и заговорил. Говорил коротко, и Поспелов, изготовившийся было записывать, отложил карандаш и стал просто слушать.

— Буду выезжать в город, — сказал Сталин. — Куда и когда, узнаете в тот же день, с утра. Будьте готовы с утра каждый день. Поедете со мной, в одной машине. Теперь слушайте, как снимать. — Он повернулся к Тёмину. — Снимать не меня. Людей. Как они живут, что покупают, как работают, какие у них лица. Меня сбоку. С краю. Если на снимке