Рассвет новой эры - Роман Смирнов

И поднялись все разом, со скрипом отодвигая лавки и табуретки, и шофёры, и девчата, и Валина мать, и Витька Зуев, не понимавший ещё до конца, но чуявший, что надо встать, и стояли, держа стаканы, и в красном уголке сделалось так тихо, что слышно было, как тикают на стене казённые ходики.

Кострома стоял со стаканом в руке и думал о Пашке. Думал без той чёрной, вязкой горечи, что носил в себе с дальневосточной сопки, когда оттаскивал его, срезанного очередью, в воронку и прикрывал плащ-палаткой. Думал светло, как думают о живом. Вспомнил, как тот спрашивал на привале, с котелком в руках: а какой он, океан, чем от нашего пруда отличается? А Кострома ответил тогда, чтоб отвязался: тем, что другого берега нет. Пашка остался недоволен ответом, подумал и ничего не сказал. Не дошли они до океана, ни тот, ни другой. Только Пашка остался лежать в сопках, за которыми всё опять сопки, а Кострома вышел из них живым и дошёл до другого: до этого вот стола, до этой тишины, до маленькой женщины в горошек, что стояла рядом и держала его за свободную руку. И подумал он, что Пашка зря был недоволен: другой берег есть. Вот он, другой берег. Тут. Только Пашка до него не доплыл. И выпил Кострома свой стакан до дна, медленно, не морщась, и сел.

Валя ничего не спросила. Только сжала под столом его большую руку своей маленькой, с медным колечком, крепко, как умела, и не отпускала, пока снова не заиграла гармонь. А после, когда стол опять зашумел, шепнула ему на ухо, чтоб никто не слышал:

— Ты мне про него расскажешь? Про того, за кого пил?

Он помолчал.

— Расскажу. Всё расскажу. Не сегодня.

— Не сегодня, — согласилась она.

И больше не спрашивала.

Гуляли до темноты, а после темноты ещё. Под конец Мишка Сыромятин играл уже вальсы, медленные, томные, и пары кружились тесно, и Кострома снова, как тогда, в парке, танцевал с Валей, и снова наступал ей на ноги, и снова она смеялась, только теперь уже не как чужая девчонка с мотального цеха, а как жена, и смех у неё был другой, свой, домашний. Валина мать, сморённая, дремала в углу на составленных стульях, укрытая чьей-то шинелью, и во сне улыбалась. Витька Зуев, выпивший лишнего, клялся девчатам, что непременно увидит океан, и девчата смеялись над ним, а одна, рыженькая, не смеялась, а глядела на него долго, и старшина, приметив это, усмехнулся про себя: вот и ещё одна свадьба затевается, дай срок.

А потом шофёры, все разом, со смехом и прибаутками, повели молодых домой. Дом был новый, из тех самых плит, о которых Валя мечтала ещё в первое их воскресенье, пятиэтажный, светлый, выросший на бывшем пустыре за зиму, и на торце его, во всю высоту, стояла большая цифра, видная издали, чтоб не плутать. Квартиру дали от фабрики, молодой семье передовой мотальщицы: маленькую, в одну комнату на двенадцать метров да крохотную кухню, на третьем этаже, зато свою, с отдельной дверью и своим ключом. Вели их туда шумной гурьбой по ночной улице, и улица была светлая, фонари горели ровно, ярко, не мигая, как Кострома не помнил с довоенного, будто где-то далеко, на юге, кто-то прибавил миру свету ради такого случая.

В комнате было пусто и гулко, пахло сырой извёсткой и свежей краской. Стояла железная койка, которую шофёры притащили загодя с автобазы, а на койке уже лежала Валина перина, пуховая, довоенная, взбитая горой, и белела наволочка на подушке, и больше ничего не было: ни стола, ни шкафа, ни занавески. Шофёры потоптались в дверях, погоготали, пожелали всего, чего полагается желать молодым, и ушли, грохоча по лестнице, и долго ещё с улицы доносилась гармонь и нестройный хор.

И они остались вдвоём в пустой новой комнате. Кострома подошёл к окну, голому, без занавески, и поглядел вниз, на ночной светящийся город. Где-то там, за домами, была его автобаза, где завтра надо будет к машинам. Где-то там был Валин цех. Где-то далеко, за тысячи вёрст, лежали сопки, а под одной из них остался Пашка. И было всё это в нём сразу, одно в другом: и сопки, и огни, и работа, и горечь, и эта тишина пустой комнаты, в которой стояла за его спиной его жена. И он вдруг понял, не головой, а всем телом, всей своей усталой, битой, выжженной солдатской сутью, что война от него отступилась. Не забылась, такое не забывается. Отступилась, разжала пальцы, как разжимают их на горле, когда уже не надо душить. Отпустила жить.

Валя подошла сзади неслышно, в чулках, сняв туфли, и прижалась щекой к его спине, к тёмно-синему шевиоту, пахнущему «Шипром», бензином и табаком.

— Степан, — сказала она.

Впервые назвала его так, не по фамилии, не старшиной, а по имени, которого, почитай, никто уже и не помнил.

— Стёпа. Ты чего там высматриваешь?

— Да так, — сказал он, не оборачиваясь. — Гляжу. Светло как.

И накрыл её маленькую руку, лежавшую у него на груди, своей большой.

За окном горел город. Где-то в его огнях, на третьем этаже нового дома с большой цифрой на торце, в двенадцатиметровой комнате без занавесок, начиналась ещё одна жизнь. Одна из миллионов, начинавшихся в ту весну по всей огромной, израненной, выжившей стране. Ничем не примечательная. Самая обыкновенная. Та самая, ради которой всё и было.

Глава 22

На виду

Письма приносили каждый вечер. Шли они в Кремль мешками, со всей страны, и в особом отделе у Поскрёбышева их вскрывали, читали, раскладывали по стопкам: жалобы, просьбы, доносы, поздравления, стихи. Большая часть уходила по ведомствам, на ответ и на исполнение. А десяток-другой, самых разных, Поскрёбышев каждый вечер клал хозяину на край стола отдельной пачкой, без всякой системы, просто чтоб тот видел, чем живёт почта. Сталин читал их всегда последними, после всех бумаг, когда глаза уставали от цифр.

В тот вечер в пачке было письмо на листке из школьной тетради в косую линейку, исписанном крупным, старательным почерком человека, который берётся за перо редко и оттого давит на него изо всех сил.

«Дорогой товарищ Сталин, — писала какая-то Кружкова Анна Фёдоровна, мотальщица с Трёхгорной мануфактуры, вдова фронтовика. — Пишу вам не с жалобой, жалоб у меня нет. Нас этим летом вселили в новый дом на Пресне, мне с дочкой дали комнату, свою, и за это спасибо. А пишу вот о чём. На Первое мая я ходила с фабрикой на демонстрацию, на Красную площадь, и вас видела.