Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Деревня высыпала смотреть. Трактора тут не видали с сорок первого: единственный, эмтээсовский, что до войны наезжал в Дубровку на весновспашку, в первую же военную осень ушёл на фронт тягачом, и с тех пор пахали на лошадях, какие остались, на коровах, а то и на себе: впрягались бабы по четверо в соху и тянули, надрываясь, свою полосу. Трактор встал посреди улицы, дрожа и чихая сизым дымом, и народ обступил его широким кругом, не подходя близко, как обступают что-то живое и опасное. Мальчишки, те лезли под самые гусеницы, трогали грязные траки, нюхали горячую вонь керосина и мазута, и один, самый отчаянный, взобрался было на крыло, да получил от механика по рукам. А старики стояли поодаль, опершись на батоги, и молчали, и по их молчанию видно было, что железу этому они не рады.

Дед Матвей, тот самый, что осенью всё дивился хорошему хлебу, стоял в самой гуще стариков, сухой, жилистый, с седой, коротко стриженной головой и с руками, которые за век так свыклись с черенком да с поводом, что и в покое держались чуть согнутыми, будто и сейчас за что-то держались. Он глядел на трактор из-под насупленных бровей долго и недобро, и досаднее всего было, что привёз эту штуку свой же, Петро, сестрин сын. За долгую жизнь он отучился верить лёгкому: лёгкой сытости, лёгкому слову, лёгкой силе. И эта ревущая, чадящая железная сила, что сулила поднять за день то, над чем деревня гнулась не одну неделю, казалась ему слишком лёгкой, чтобы быть правдой, а стало быть, с подвохом. Землю, думал он, наскоком не берут. Её с поклоном подымают, с потом, с оглядкой, а эта слепая махина станет мять её и рвать гусеницами, как чужую.

— Спалит землю, — сказал он вполголоса соседу, старому Игнату. — Керосином да маслом спалит, попомни. Она масла не терпит.

Игнат кивнул. Старики думали одно.

А Колька Лыков думал совсем другое. Колька был соседский, вырос у деда Матвея на глазах, бегал у него когда-то в подпасках и таскал с его грядки огурцы, и дед драл его за вихры, как своего: кого из детей старик схоронил в голодные годы, кого разметало по свету, и из родни при нём остался один Петро, да и тот вечно в разъездах. Он вернулся с войны о прошлую осень, отломав от звонка до звонка. На фронте был механиком-водителем, водил тридцатьчетвёрку, чинил её под огнём, вытаскивал из грязи, из воронок, из-под обстрела, и знал мотор так, как дед знал землю: на слух, на запах, на ощупь. Всю зиму он маялся в избе без дела, тосковал по железу, по рёву, по тому особому, ни с чем не сравнимому чувству, когда неживая машина слушается твоей руки и идёт, и тянет, и ты в ней хозяин. Соха ему после танка была не мила. Дед, по-соседски, по-стариковски, прочил его на своё, на извечное, за плуг, за коня, а Колька, чуть заслышав с дороги тракторный треск, сорвался с места, как мальчишка, и первым из молодых оказался у машины, и обошёл её кругом раз, и другой, и глядел на неё жадно, влюблённо, и руки у него сами тянулись к рычагам.

Механик из района пробыл в Дубровке два дня. Он показал Петру и назначенным при машине двоим парням, как её заводить рукояткой, с натугой, с матерком, с опаской, чтоб не отбило руку отдачей, как заливать керосин и как пускать поначалу на бензине, где подтянуть, где подмазать, как слушать мотор и по стуку угадывать хворь. Колька ходил за ним хвостом, ловил каждое слово, а больше и не слушал даже, а сам всё понимал наперёд, пальцами, и механик, приметив это, к концу второго дня стал обращаться уже не к назначенным парням, а к нему:

— Ну, а ты, танкист, чего скажешь? Слышишь, как на малых оборотах приседает?

И Колька слышал.

Пахать вышли на дальнее поле, за логом, на большой клин, что четвёртый год лежал в залежи, зарастая бурьяном да чертополохом, оттого что поднять его миром, лошадьми да сохами, было не под силу обезлюдевшей за войну деревне. Вот его-то и порешили распахать первым, чтоб показать, на что машина годна. Полдеревни потянулось за трактором за лог, не работать, а глядеть. Дед Матвей тоже пошёл, ворча, что делать ему на этом позорище нечего, а сам пошёл, и встал на меже, опершись на батог, и приготовился глядеть, как оно всё сорвётся.

Прицепили плуг, трёхлемешный, тяжёлый, блестящий отточенными отвалами. Колька, которого-таки поставили за рычаги, потому что из всех он один знал машину не понаслышке, завёл, дал газ, машина взяла с места, дёрнула, плуг врезался в целину, и первая борозда пошла. Она шла ровная, чёрная, глубокая, глянцевито отваливаясь жирным пластом, такая, какой ни соха, ни конный плуг тут не подымали. Трактор тянул три лемеха разом, шутя, там, где четыре бабы рвали жилы на одной сохе. Народ на меже ахал, бабы всплёскивали руками, мальчишки бежали следом за плугом по свежей борозде и хватали пригоршнями жирную землю. За час машина подняла столько, сколько деревня подняла бы за неделю.

Дед Матвей глядел на борозду и молчал. Борозда была хороша, этого и слепой не отнял бы, а старик всё равно ждал подвоха и не верил лёгкой этой силе.

— Скоро, да не споро, — сказал он наконец, ни к кому. — Поглядим, что к вечеру запоёт.

И как в воду глядел.

К полудню машина стала. Не сразу, не вдруг: сперва мотор начал чихать, терять силу на подъёме, потом застучало где-то в глубине железа глухо и нехорошо, потом трактор дёрнулся, крякнул и заглох посреди недопаханной полосы, окутавшись паром и чадом. И сразу настала непривычная, звонкая тишина, в которой слышно стало жаворонка в вышине да сдержанный смешок стариков на меже. Дед Матвей не засмеялся. Он только крякнул удовлетворённо, как человек, чья давняя правота наконец подтвердилась, и уселся поудобнее на кочку: теперь и поглядеть можно.

Колька спрыгнул, поднял капот, сунулся в горячее, воняющее нутро, обжигаясь, ощупывая, слушая. Двое назначенных парней топтались рядом без толку, Петро подошёл, темнее тучи: машина казённая, за неё головой отвечено, а она встала в первый же день, при всём народе.

— Ну? — спросил он глухо. — Что, спортили?

Колька не ответил сразу. Он копался долго, молча, весь измазался, ободрал костяшки, сплюнул, полез снова.

— Перегрелась, —