Рассвет новой эры - Роман Смирнов

И, сказав это жёсткое, он прибавил уже мягче, тем, что относилось не к сроку, а к самому делу, и говорил это скорее Нестеренко да старому бетонщику, чем ведомственным:

— Ток стране нужен позарез, это правда. Без тока ни завод не станет, ни дом не осветишь, ни машину не сделаешь. Я не оттого день двигаю, что ток не спешен, а оттого, что ток мне нужен верный, надолго, а не разовая вспышка к празднику с потопом наутро. Дай мне плотину, которая будет давать ток и через двадцать лет, и через сорок, — вот это и будет по-настоящему скоро, потому что скоро — это не к какому дню поспеть, а надолго ли хватит. Спешат не тогда, когда торопятся, а тогда, когда делают то, что стоит.

И, прежде чем отпустить их, распорядился о том, что видел своими глазами: бараки не уплотнять, а поправить, просушить, поставить новых; харч дать по работе, а не по норме мирного тыла; кто на тяжёлом, тем прибавить; и чтоб никаких двух смен подряд, а сколько человек может дать в силу, столько и брать. Мелочь по государственному счёту, а на деле то самое, без чего и трёх месяцев не хватит: обихоженный работник сделает за это время больше, чем загнанный за полгода.

Сталин пробыл на стройке ещё день, походил уже спокойнее: теперь, когда снят был гнёт срока, и люди, и дело виделись иначе, вернее. Видел бывших солдат, что клали бетон так же добросовестно, как прежде держали рубеж; видел, как старый бетонщик, тот самый, ровняет свой раствор уже без надрыва, не оглядываясь через плечо, и работа под его руками идёт хоть медленнее, да чище. И думал, глядя на них, что вот эта стянутая к реке страна, поднимающая сообща свою перебитую плотину, и есть настоящая её сила, не та, что за туманом на атомной площадке, а эта, зримая, в мозолях и бетоне, и что губить эту силу спешкой да неустройством грех больший, чем упустить любой праздник.

Уезжал он затемно. И, глядя из окна вагона на уходящую в ночь стройку, где горели редкие огни и где даже в темноте не смолкал рабочий гул, думал, что сделал нынче дело малое с виду, а важное. Плотину выстроят те, кто на ней горбатится, а он снял с них глупый, тщеславный топор и дал строить по совести. И что власть, если она с умом, тем и должна быть полезна большому делу: не понукать, не гнать к красному дню, а оберечь честного человека от дурака над ним и дать этому человеку сделать своё как след.

А ток будет. Позже на два-три месяца, чем обещал кому-то чей-то рапорт, зато будет верный, надёжный, на десятилетия, и придёт по проводам в цеха, в дома, в сёла, и зажжёт там свет, и завертит станки, и это будет не вспышка к празднику, а тот ровный, ежедневный, незаметный ток мирной жизни, ради которого и стоило поднимать из руин перебитую плотину на большой южной реке.

Глава 19

Свет

Столбы привезли в конце лета, когда в Гнилицах уже отходили сады и по вечерам от реки тянуло не жаром, а первой сыростью. Привезли на трёх подводах, длинные, смолёные, ещё пахнущие свежим тёсом, и свалили на выгоне у околицы так, что они легли поперёк дороги, как поваленный лес. Мальчишки облепили их в тот же час, лазали, скакали, обдирали смолу ногтями и нюхали, и старый Гордей, проходя мимо с вожжами через плечо, только сплюнул да пробормотал под нос, что вот, мол, дожили: брёвна возят, а крыши крыть нечем. Он этой затее не верил. Он вообще за долгую свою жизнь приучился не верить наперёд ничему, что обещают привезти в село с той стороны, из района: обещали и трактор, и мельницу, и школу под железом, а привозили большей частью бумагу да уполномоченного.

Но столбы лежали, и это уже было не бумага. За ними приехали двое в брезентовых куртках, немолодой и молодой, с мотком серой проволоки и с длинной, в рост человека, треногой, поставили под окном у Прасковьиной хаты палатку и стали жить. Немолодого звали Захар Кузьмич, он был десятник, сухой, обстоятельный, всё щупал землю железным щупом и что-то писал в замусоленную книжицу огрызком карандаша, слюнявя его через слово. Молодой был вертлявый, с городским чубом из-под кепки, звали Костей, и первым делом Костя сговорился с девчатами на вечёрку, а уж потом взялся за лопату.

Копали ямы под столбы всем миром. Работа была не хитрая, но глубокая, до звона в спине, и мужики, которых на всё село осталось раз-два и обчёлся, копали молча, зло, будто мстили этой сухой южной земле за что-то давнее. Земля тут была тяжёлая, слежавшаяся, в камне, и лом входил в неё с искрой. Бабы носили землю в подолах, оттаскивали, ровняли. Дед Гордей стоял поодаль, опершись на палку, глядел, как поднимают на верёвках первый столб, как он встаёт, качаясь, в свежую яму, и как его бутят камнем и трамбуют, и всё качал головой: столько лесу в землю зарыть, ахнешь. А загорится ли что от него, это ещё бабка надвое сказала.

Вдова Прасковья на эти столбы глядела иначе. У неё в хате, у самой чистой стены, под образом Николы-угодника, висела на гвозде керосиновая лампа-семилинейка, одна на всю хату, лампа-кормилица, при которой она обшивала полсела, доводя строчку до полночи и после полуночи, пока не начинало резать в глазах и стрекать в висках. Керосин был золото. Керосин она мерила напёрстками, доливала лампу с оглядкой, а фитиль подкручивала так, чтобы огня было ровно столько, сколько нужно иголке видеть нитку, и ни на волос больше. И когда ей сказали, что в хату придёт свет по проволоке, свет, за который не надо возить керосин из района на своём горбу, она сперва не поверила, а после, ночью, лёжа без сна, поверила вдруг с такой силой и с такой жадностью, что самой стало совестно, будто она обрадовалась чужому, не своему, слишком большому счастью.

Провод тянули медленно, столб за столбом. Костя лазал наверх в железных когтях, ловко, по-обезьяньи, и оттуда, с высоты, покрикивал вниз и подмигивал девчатам, а Захар Кузьмич снизу командовал вполголоса, скупо, и всё поглядывал, ровно ли натянуто, не провисает ли где серая нитка над крышами. Провод шёл от реки, от той стороны, где, говорили,