Рассвет новой эры - Роман Смирнов

поднялась большая станция. Никто в Гнилицах её не видал, но все про неё знали и говорили о ней уважительно и неопределённо, как о чём-то громадном и не совсем понятном, вроде войны или власти. «Оттуда придёт», — говорили и показывали рукой на закат, за реку, туда, где по вечерам небо было гуще и краснее.

А в хатах готовились. Захар Кузьмич с Костей ходили по дворам, сверлили, долбили, тянули под потолком витой шнур на белых роликах-катушках, и в каждой хате прибивали посреди потолка круглую колодку, а из неё спускали на шнуре патрон, а в патрон ввинчивали её, стеклянную грушу с тонким волоском внутри, лампочку. Голую, ничем не прикрытую, повисшую над столом на тонком шнуре, как капля. Бабы обступали её, дивились, трогали пальцем холодное гладкое стекло, глядели волосок на свет, к окну, тонюсенький, паутинный, и не понимали, как в этакой малости, в такой хрупкости может уместиться огонь, да ещё и без керосину, без фитиля, без всего.

— А не спалит? — спрашивали. — А не лопнет?

Костя посмеивался, отвечал что-то бойкое, а Захар Кузьмич отвечал коротко и по делу:

— Не спалит, коли рук не совать. А лопнуть — стекло, всё лопнуть может. Ты его не бей.

Дед Гордей к лампочке в своей хате отнёсся с открытой враждой. Он её обошёл кругом, как чужого пса, поглядел снизу, из-под ладони, потрогал шнур, покачал головой и сел под ней на лавку с таким видом, будто она у него над столом висела нарочно ему в укор.

— При лучине деды жили и до ста доживали, — сказал он невестке, — а тут проволоку через всю крышу протянули, беду накликают. Загорится ночью — и не выскочишь.

Невестка не спорила. Она вообще с ним не спорила, себе дороже, только глядела на лампочку украдкой, когда старик отворачивался, и в глазах у неё было то самое жадное, ждущее, что и у Прасковьи, и у всех молодых баб в селе.

Ждать назначили на субботу, к вечеру. Костя ещё днём протянул от последнего столба ввод в каждую хату, соединил, проверил, и сказал, что как стемнеет, с той станции, с подстанции у реки, дадут ток на всё село разом, рубильником, и тогда чтоб все были по местам, у своих выключателей, у чёрных костяных пупочек на стене, которые он тоже присобачил в каждой хате возле двери и показывал, как их поворачивать: щёлкнешь раз, будет светло, щёлкнешь другой, темно. Бабы этот выключатель трогали с опаской, поворачивали, слушали, как он сухо щёлкает впустую, и опять поворачивали: тока-то в проводах ещё не было, свет был обещан на вечер.

День этот тянулся долго, как перед праздником, только тревожнее. Управились с делами раньше обычного, скотину обрядили засветло, коров подоили, и всё нет-нет да поглядывали на закат: скоро ли смеркнется. Прасковья свою хату к вечеру вымыла, как к Пасхе: выскоблила стол, побелила заново загнётку, повесила чистую занавеску на окно, и сама не понимала, к чему она моет и белит под этот новый свет, а руки делали своё, оттого что большое, чистое, светлое положено встречать чистым. Она достала из сундука хорошую скатерть, которую берегла, и не постелила, а только приложила к столу, примерилась и опять убрала: рано, не сегодня, сегодня и так.

Смеркалось в тот вечер, как назло, медленно. Село притихло. По хатам сидели у своих выключателей, у столов, поглядывали то на голую лампочку под потолком, то в темнеющее окно, и молчали, и от этого молчания и ожидания даже дети присмирели и не носились, а жались к матерям и тоже глядели вверх, на стеклянную грушу, как на икону в непонятный праздник. У Прасковьи сидели свои да две соседки, что своей проволоки ещё дождаться не могли и пришли поглядеть на чужой свет. Керосиновую лампу Прасковья нынче не зажигала нарочно, и стояла хата в синих сумерках, и лампочка под потолком висела в них мёртвая, тёмная, словно её и не было.

И вот когда уже совсем стемнело, когда в окнах села не осталось ни зги и только по низу неба, за рекой, ещё дотлевала багровая полоска, оно и случилось. Не сразу, не ровно. Сперва волосок в стеклянной груше налился вдруг тусклым, вишнёвым, красноватым светом, как уголёк, чуть-чуть, вполнакала, помигал неверно, в раздумье, и по хате пробежал общий короткий выдох, полувздох-полустон, и кто-то ахнул, и кто-то шикнул. Прасковья привстала. А волосок помигал, помигал, красный, робкий, да и погас опять. И стало в хате ещё темнее, чем было, и тише.

— Ну вот, — сказал в темноте дед Гордей у себя через две хаты, никого не видя, но зная, что вышло по его. — Я говорил. Лесу извели, проволоки извели, а толку — пшик.

Он даже вроде повеселел от этой своей правоты, крякнул, полез было за лучиной. А невестка сидела и глядела в темноту, туда, где висела погасшая лампа, и молчала, и внутри у неё что-то тонко, обидно ныло, будто пообещали дитю гостинец да и отняли на глазах.

А на подстанции у реки в этот час молодой дежурный вцепился обеими руками в холодный рубильник и глядел на дрожащую стрелку прибора, а рядом стоял, покусывая ус, немолодой мастер.

— Не рви, не дёргай, — говорил он тихо, без сердца. — Дай нагрузке лечь ровно. Село большое, разом всё повисло на линию, вот и присела. Погоди, дай ей вздохнуть.

И они выждали, сколько надо, минуту ли, две, а в Гнилицах эти две минуты растянулись, как год, и мастер сам, отстранив парня, плавно, до отказа, положил рубильник, и подержал руку, не отпуская.

И тогда оно пришло по-настоящему. Волосок в стеклянной груше вспыхнул не вишнёвым уже, а белым, ярым, нестерпимым, разом, во всю силу, и по хате Прасковьиной ударил свет, плоский, резкий, ровный, какого тут отроду не видали, свет без тени пламени, без копоти, без живого трепета, свет, что не дышал и не колыхался, а стоял в воздухе мёртво и ясно, как вода. И в этом свете разом, беспощадно, встало напоказ всё, что копилось по углам годами и что керосиновый огонёк милосердно прятал: и закопчённый потолок, и трещина через всю стену, и дыры на рядне, и седина в волосах, и морщины, и латка на латке. Хата, привыкшая к своему тёплому полумраку, вдруг оказалась голой, старой, бедной и вместе с тем невыразимо, до слёз живой.

Бабы вскрикнули. Прасковья прикрыла глаза ладонью, отняла, глянула опять. Свет стоял. Соседка, та, что помоложе, засмеялась вдруг громко, счастливо, ни с того ни с