Рассвет новой эры - Роман Смирнов

так предупредительно, будто и вправду показывали рядовые учения, а не решали в этот час судьбу большой игры. Но Королёв, распоряжаясь, кожей чуял эти чужие внимательные глаза за спиной, знал, что они высматривают и считают нашу силу, и что от того, как уйдёт нынче ракета, зависит, что они увезут своим хозяевам: оторопь или усмешку.

Ракета стояла на стартовом столе, высокая, тонкая, окутанная белым паром испаряющегося кислорода, красивая той опасной красотой, какая бывает у всего, что несёт в себе укрощённый огонь. Вокруг неё в последние минуты кипела та строгая, звенящая суета, которую непосвящённому не понять: отводили фермы обслуживания, проверяли по последнему разу магистрали, перекликались номера расчёта, и в бункере, у пультов, склонились над приборами люди, от которых сейчас зависело всё. Шёл предстартовый отсчёт, тянулись минуты той особой готовности, когда всё уже проверено и остаётся только ждать, и Королёв стоял у перископа, сжав челюсти, и ждал вместе со всеми, и минуты эти были длинны, как часы.

И вот тут-то оно и случилось, то самое, десятое.

За минуту с небольшим до пуска на пульте вспыхнул не тот огонёк. Один из тех, что не должен был вспыхнуть. Оператор, молодой, с враз побелевшим лицом, доложил сорванным голосом: падает давление в баке окислителя, где-то травит, то ли магистраль, то ли клапан. А это значило, что через минуту, при команде, ракета либо не уйдёт вовсе, застынет на столе на позор перед чужими биноклями, либо, того хуже, уйдёт нечисто, завалится, рухнет и рванёт на виду у всех, и тогда Брэдшоу увезёт в Вашингтон вместо страха усмешку, и весь блеф, вся игра, все расчёты Сталина сгорят вместе с этой ракетой в степном рассвете.

В бункере на несколько секунд повисла та страшная тишина, когда каждый понимает, что дело валится, а что делать, не знает. Все глаза сошлись на Королёве.

Он мог остановить пуск. Отменить, увести гостей, сослаться на погоду, на регламент. Отмена не позор, отмену спишут, разберут причину, назначат новый день. Но он знал и другое: отмени он теперь, на глазах у гостей, и эти глаза всё поймут, вычтут отмену как слабость, как неготовность, и увезут ту самую усмешку, которой он боялся пуще взрыва. Отмена тоже была проигрышем, тихим, но проигрышем, а второго такого случая, с гостями, с их биноклями, с их будущими донесениями, может, и не выпадет.

И в эти считанные секунды, у перископа, под чужими взглядами, Королёв принял решение, какое принимают люди его породы: не по инструкции, а нутром, на свой страх.

— Какой клапан? — бросил он резко, и голос его прорезал тишину. — Который травит? Магистраль дублирована?

Ему ответили торопливо: есть дублирующая линия питания, можно перебросить на неё подачу окислителя, но это не по регламенту, на живую нитку, вручную, и сработает ли перекидка на таких секундах, бог весть.

— Перекидай на дублёр, — сказал Королёв, и голос его был спокоен той страшной спокойностью, за которой ходит по краю человек, поставивший всё на одну карту. — Давление держи ручным. Отсчёт не рвать. Идём.

И пошли. Оператор, тот, молодой, взмокший, кусая губу, перекинул подачу на запасную нитку, ухватил рукой маховик и стал руками, на глазок, по дрожащей стрелке, ловить уходящее давление: поддёрнуть, придержать, не передавить, и лоб у него был в поту, и рука ходила ходуном, а он держал. Секунды тянулись, как часы. Королёв не дышал, и не дышал никто в бункере, а снаружи, за бетоном, атташе ждали в неведении, глядя в бинокли на белую красивую ракету, и не знали, что в эту самую минуту, в нескольких сотнях шагов от них, на живой нитке, на потной руке молоденького оператора висит и ракета, и вся игра, и покой страны на годы вперёд.

Стрелка выровнялась. Давление встало. Оператор, не разжимая губ, кивнул: держу.

Дали команду. И ракета пошла.

Пошла тяжело, натужно в первый миг, будто раздумывая, оторваться ли, а потом рванула, оперлась на столб огня и встала на него, и полезла в стылое небо, всё быстрее, всё выше, чисто, ровно, набирая, и ушла вверх, в самую высь, оставив за собой белый, медленно тающий след и то долгое, катящееся по степи громыхание, от которого дрожит нутро и звенит в стёклах.

Атташе глядели вверх, задрав головы, опустив бесполезные теперь бинокли, и по лицам их, обыкновенно таким невозмутимым, прошло то, что и должно было пройти: невольное, честное уважение к силе. Они увидели своими глазами, как высоко и далеко уходит советская ракета. И сосчитают они от этого, как и задумано: раз ракета такая, то и заряд Москва донесёт, а зарядов у неё, стало быть, не считано. Увезут не усмешку. Увезут оторопь. Полковник Брэдшоу, так и не раскрывший за утро блокнота, теперь писал в нём быстро, не глядя на страницу.

А Королёв стоял у перископа, и его отпускало медленно, толчками, как отпускает человека, прошедшего впритирку от края и ещё не поверившего, что пронесло. Ракета ушла. Игра выиграна, на сей раз. А ведь висела на волоске, на одном травящем клапане, на секундах, на потной руке мальчишки-оператора. Не удержи он давление, и всё бы рухнуло, и не ракета одна. Королёв поглядел на этого оператора, что сидел теперь обмякший, опустошённый, и молча положил ему руку на плечо, и оператор так же молча кивнул: оба понимали, что было, и оба знали, что говорить об этом не надо.

Сталину доложили об удаче в тот же день, и доложили с торжеством, а он выслушал без торжества, спокойно, и поблагодарил, и отпустил, а сам, оставшись один, задумался, и думы его были трезвы.

Пронесло. Блеф выдержал ещё одну проверку, враг сосчитал, как надо, и отступится щупать, на время. Всё вышло. Но Сталин, в отличие от тех, кто радовался пуску, знал теперь и цену этому «вышло»: доложили ему и про травящий клапан, и про живую нитку, и про то, что вся игра качнулась на секундах и на нерве одного мальчишки у маховика. И это его заботило. Потому что блеф, он понял это яснее прежнего, не крепость, за которой отсидишься, а канатоходец над пропастью: покуда идёт ровно, все любуются, а оступись он раз, и внизу камни. Нынче удержался. А завтра? А в десятый раз?

И оттого, радуясь про себя удаче, Сталин про себя же и решил, что жить вечно на канате нельзя, что блеф лишь отсрочка, а не спасение, что он выигрывает время, но время это надо тратить не на любование туманом, а на то, чтоб за туманом росло настоящее: и заряд, и ракета,