Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— Города жечь он умеет, — сказал Сталин, додумывая это вслух, больше себе, чем гостям. — И мы умеем. А вот землю держать огнём нельзя. Спалить можно, а взять и удержать — нет, для того нужен солдат на земле, а солдата у него на нашу землю не хватит, хоть сожги он всё. Значит, войны настоящей, чтоб прийти и взять, он не начнёт: побоится. А коли войны не будет, то весь этот огонь — не для боя, а для страха. Оружие страха. А со страхом воевать надо не страхом же равным, а умом: показать больше, чем есть, потратить меньше, чем он, и пусть он сам себя измотает, гоняясь за тем, чего у нас и нет.

Курчатов и Королёв слушали, и каждому это ложилось по-своему: физику то, что можно довести до конца одно верное; конструктору то, что его ракеты нужны сейчас, громко, на весь свет. И оба видели в этом замысле ту холодную ловкость, за которой стоял не трус, экономящий на обороне, а расчётливый человек, знающий цену и своей нищете, и чужому богатству.

Но Сталин не был бы собой, если б не додумал дело до конца, до самого опасного его края, и края этого он от себя не прятал, потому и от них не спрятал.

— А теперь, — сказал он тише, и оба поняли по голосу, что дошли до сути, — я вам скажу, чем это дело страшно, чтоб вы знали, на что идём. Блеф хорош, покуда его не раскрыли. Пугаешь десятью, а на деле у тебя один. И весь расчёт держится на том, что враг не знает правды. А ну как узнает? А ну как найдётся щель, утечка, свой болтун или чужой умник, и заокеанский поймёт, что у русского не десять, а один, что грозный туман — это туман и есть? Тогда весь страх с него спадёт разом, и он, осмелев, надавит уже всерьёз, зная, что мы голы. Вот наша цена и наш риск: покуда тайна цела — мы сильнее, чем есть; а раскройся она — окажемся слабее, чем кажемся, и в самый опасный час. Оттого, товарищи, всё это дело — и заряд, и ракета, и самый туман — должно лежать за такой тайной, крепче которой у нас нет. Крепче даже той, реформенной. Потому что там мы прятали срок и курс, а тут прячем самую нашу наготу.

Он помолчал, дав им это осознать, и прибавил, уже без нажима, ровно, как говорят о решённом:

— Я этот риск вижу и беру на себя. Не потому, что он мал, а потому, что другой путь — гонка — вернее губит, только медленнее и тише, разорением. Из двух опасностей я выбираю ту, что оставляет стране силу жить. Пусть будет туман. Пусть богатый пугается тени и тратится на страх. А мы на сбережённое подымем страну — и когда-нибудь, Сергей Павлович, твоя ракета и вправду долетит до любого берега, и тогда туман станет не нужен, потому что за ним встанет настоящее. Но это когда-нибудь. А пока — блеф, и держать его так, чтоб не дрогнул.

Они разошлись за полночь. Курчатов унёс задачу довести один верный проект до последней надёжности, не распыляясь на вал; Королёв свою: поднимать в небо громкие, зримые пуски, множить видимость длинной руки; а Сталин остался один и долго ещё сидел, глядя в темноту: дело было хоть и решено, а покою не давало.

Он взвешивал ещё раз, трезво, без самообмана: не переоценил ли себя, не слишком ли лихо задумал обыграть богатого нищетой да хитростью. Могло ведь и не выйти. Блеф не крепость, блеф держится на нерве и на тайне, а нерв дрожит, тайна течёт. И если дрогнет, расплачиваться придётся всей стране. Это он знал и знал, что гарантий тут нет, не будет и быть не может; о ходе мира наперёд ему уже ничего не открывалось: мир давно свернул с той колеи, которую он помнил, память о завтрашнем дне тут ничего не стоила, и он шёл теперь на ощупь, как все, полагаясь на голый расчёт да на выдержку.

Но, взвесив всё, он от решения не отступил: честная гонка вела к верной гибели, только наряженной в мужественные одежды. А его путь давал стране шанс: обмануть, выгадать время, подняться, и подняться не на страхе, а на хлебе и на доме. Ради этого стоило рискнуть. Ради этого он и клал на кон не гордость даже, а трезвый, холодный обман, и не находил в том стыда: стыдиться может позволить себе тот, у кого есть честная сила, а у нищего, поднимающего страну, такой роскоши нет.

Он придвинул чистый лист и стал писать, коротко, глухо, теми словами, какими пишут про дело, где всякая обмолвка равна измене. Про один верный проект. Про громкие пуски. И про тайну, за которой всё это должно лежать: тайну русской наготы, прикрытой грозным туманом, что стоил врагу целых миллиардов, а русскому не стоил ничего, кроме твёрдости не проговориться.

Глава 16

Воскресенье

Кострома проснулся в то воскресенье поздно и не сразу понял, отчего на душе так непривычно тихо. А тихо было оттого, что не надо было никуда. Не строиться, не грузиться, не гнать колонну, не считать людей по головам, не думать, чем их накормить и где положить. Впервые за столько лет впереди лежал целый день, ничей, его собственный, и с этим днём Кострома, старшина, прошедший всю войну от западной границы до дальневосточных сопок, не знал толком, что делать: до того отвык.

Демобилизовали его недавно, по старшинству лет и заслуг, отпустили с Дальнего Востока, где он добивал японца, и определили в город на автобазу, при машинах. Дело для бывшего старшины привычное: хозяйство, учёт, люди, а шоферскую братию держать в строгости он умел не хуже роты. Дали угол в общежитии, койку, тумбочку, окно во двор. Немного, а после теплушек и землянок и это хоромы. Он и обживался в этих хоромах уже второй месяц, всё дивясь, что можно спать не вполуха, что никто не поднимет среди ночи, что утро приходит не с тревогой, а просто как утро.

Он полежал ещё, глядя в потолок, потом встал, побрился перед осколком зеркала, надел вместо гимнастёрки купленную недавно рубаху, гражданскую, светлую, в которой чувствовал себя пока неловко, будто в чужом. Оглядел себя,