Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— А ведь и верно, — сказал он, разглядывая издалека чёрные цифры на торцах. — Ишь ты. Мужик-то для себя малевал, чтоб плиту не путать, а вышло — на, готово. Торец-то и впрямь пустой стоит, чего я, старый дурак, на него не глядел. Номер во весь бок — и видать издали, и дёшево, что твоя кисть да ведро, и скоро, за час намалюешь. И шофёру ладно, и жильцу, и почтальону, и скорой помощи, коли ей ночью дом искать. Всё одним махом. Ай да бригадир.

И вот тут, редкий раз, сошлись они оба, всегдашние спорщики, в одном, и сошлись оттого, что находка эта была по сердцу обоим сразу и каждому по-своему: Лагутенко в ней видел лицо, красоту, отличку, а Кузьмин дешевизну, скорость да житейскую пользу, и то, что находка угодила враз обоим, и старому, и молодому, и практику, и мечтателю, и было верным знаком, что она хороша, потому что негодное всегда кому-нибудь да поперёк, а истинно доброе ладно всем.

Взялись доводить. Решили не корявую бригадирскую цифру оставить, а сделать по уму: большой номер во всю высоту торца, чёткий, красивого начертания, чтоб читался за версту, а под ним, помельче, имя улицы или проспекта, чтоб человек, и вовсе тут не бывавший, с одного взгляда знал, куда попал. И красить не абы чем, а по-доброму, стойкой краской, ярким по светлому, чтоб и в дождь, и в сумерки видать. Лагутенко, размахнувшись, тут же начертил, как это станет выглядеть: светлый торец, а на нём огромная оранжевая цифра, а ниже название, и вышло на бумаге до того ладно, что оба залюбовались.

Тут-то молодого и понесло, как это с ним бывало, за горизонт.

— А если не только номер! — загорелся он. — Торец-то велик, чего ему одной цифрой пропадать! Давайте на нём картины писать, во всю стену! Тут — сеятеля, там — сталевара, а вон на том доме — ракету в небо, а на том — урожай, сноп! Чтоб не серый ряд, а галерея, чтоб шёл человек и глядел, как в музее! Каждый дом — своя картина, свой герой! Города превратим в…

— Тпру, — осадил его Кузьмин, подняв заскорузлую ладонь. — Осади, Виталий Павлович, размахнулся. Сеятеля ему, ракету. А кто писать будет твои картины на тыщу домов? Художников где столько взять, красок, лесов? Это ж не номер ведром намалевать, это годы да деньги, ровно то, от чего мы бежали. Погоди со своими росписями. Дай сперва людям дом найти, чтоб старуха внука сыскала. Номер — вот что нынче нужно, дёшево да до дела. А картины твои — дело, может, и хорошее, да рано, не к спеху. Обживёмся, встанем на ноги — тогда и распишем, коли охота будет. Поспеешь ещё со своим музеем. Всякому овощу своё время: сперва номер, картина после.

И Лагутенко, поостыв, признал, что старик прав и тут: сперва простое и нужное, а красивое да необязательное потом, когда будет чем и когда край не подопрёт. На том и сладили: покуда номер на торце, крупный, ясный, всем и каждому, а роспись, картины отложить до лучших, более сытых времён, как откладывают лакомство до праздника.

Сталин приехал поглядеть, что они надумали, когда первые дома уже разметили по-новому, и приехал опять нежданно, в погожий, уже летний день, и, выйдя из машины на краю поля, сразу увидел то, за чем ехал.

Дома стояли те же, серые, ровные, одинаковые, а всё же были уже не те. На поле глядели теперь крупные, ясные номера: три, пять, семь, и под каждым имя улицы, и весь тот безликий ряд, что месяц назад нагонял оторопь своей одинаковостью, теперь читался с одного взгляда, как читается страница с крупными цифрами, и глазу было за что зацепиться, и всякий дом стоял отдельным, со своим лицом, узнаваемый с первого взгляда.

— Ну-ка, — сказал Сталин, вглядываясь. — Ну-ка. Вот это уже разговор.

Кузьмин с Лагутенко подошли, и молодой, не утерпев, стал рассказывать, как оно вышло, а Сталин слушал и, дослушав до бригадира с ведёрком, до того, что вся находка пошла снизу, от простого мужика, что метил дома для своего шофёрского удобства, усмехнулся, и усмешка эта была довольная.

— Так, стало быть, не ты придумал, Виталий Павлович, и не ты, Пётр Ильич, — сказал он, — а бригадир ваш безымянный, ведром да кистью. Для себя малевал, а вышло — на всю страну. Вы задачу неделями решали, а мужик её походя решил, не заметив, что решает. Запомните это оба, и я себе запомню: доброе чаще не в чертёжной высиживают, оно снизу подымается, из дела, от того, кто руками работает.

Лагутенко чуть смутился, а Сталин прибавил, уже без усмешки, серьёзно: видел он в этой малой находке большее, чем номер на стене.

— А дело вы сделали доброе, и куда большее, чем сами покуда думаете. Это ведь не про то только, чтоб дом сыскать. Это про то, чтоб у дома было лицо, а у человека — свой дом, а не ячейка в ряду. Вот стоит теперь этот, пятый, — и он свой, его ни с каким не спутаешь, у него имя на лбу писано. И жилец его уже не в безликой коробке живёт, а в пятом доме, в своём, отличном ото всех. Мелочь как будто, ведро краски, а человеку она душу греет, потому что своё он любит, а своим зовёт отличное от чужого. Дайте же вы этим номерам разойтись по всей стране, по всякому новому дому: где панель, где скорая стройка, там и номер во весь торец, крупно, ясно, чтоб нигде и никто своего дома не искал впотьмах. Брежнев, что к вам в пару идёт, пусть по краям и разнесёт, это как раз его дело. Дёшево оно, а стоит дорого.

— А картины, товарищ Сталин? — ввернул Кузьмин, покосившись на молодого, у которого музей его так и стоял перед глазами. — Виталий Палыч наш замахивался тут росписи писать, во всю стену, героев, урожай…

Он сказал это будто в шутку, ища на молодого не то поддержки, не то управы, и Сталин, поглядев на загоревшегося было снова Лагутенко, покачал головой, но необидно, а с той же усмешкой.

— Замахнулся широко, — сказал он. — Знаю я эту породу, самому такие любы. Картины — дело хорошее, Виталий Павлович, и придёт ему час. Будут ещё и картины на этих стенах, будут и герои, и урожай, и, может, такое, чего мы с