Рассвет новой эры - Роман Смирнов

нём и погонщик, чтоб не дал задремать. Складно придумано. А я тебе ещё раньше говорил, когда ты мне его отдал: кого любят, тому прощают. Так вышло, да не так. Он не себе прощения ждёт, он сам всем прощает. И погонять себя даст, пока погонщик в силе. Только всякий погонщик когда-нибудь выдыхается, Иосиф. Паровоз, если в топку не подкидывать, версту пройдёт, две, а потом встанет. А он подкидывать не станет. Не оттого, что не хочет. Оттого, что подкидывать значит кого-то обидеть, где-то отнять, что-то сломать. А он не ломает. Он будет беречь не дело. Он будет беречь покой. Свой и тех, кто вокруг. И покой этот будет такой крепкий, что никакой погонщик его не пробьёт, потому что погонщика к тому времени вежливо отодвинут. Без крику. Хорошие, свои люди отодвинут. — Молотов помолчал и договорил тише: — Хранитель под присмотром — хорошо. А хранитель, над которым никого нет, это сторож при складе. Склад будет цел. А товар в нём сгниёт.

Сталин отошёл к окну и долго стоял там спиной к Молотову. Дым от трубки медленно уходил к высокому потолку.

Он знал, что Молотов прав. Знал лучше Молотова, потому что Молотов говорил о том, что могло бы быть, а Сталин помнил, как это было. Где-то в той, отменённой жизни, которой здесь уже не будет, этот чернобровый, добрый, надёжный человек и правда стоял на самом верху, долго, почти двадцать лет, и держал, и никого не обижал, и окружил себя хорошими, своими людьми. И страна при нём не рухнула. Она просто остановилась, и сперва этого почти никто не заметил, а когда заметили, было уже поздно. Сталин всё это знал ещё на смотринах, глядя в открытое приятное лицо. И решил тогда, что перехитрит: заложит разгон, приставит погонщика, свяжет хранителя со всех сторон так, чтоб он, храня, вёз.

А Молотов, ничего этого не зная, без всякой памяти о будущем, по одним только плитам с трещинами да по одному слову «свой», дошёл до того же. И это было убедительнее всякой памяти: память можно заподозрить, а трещину в стене можно потрогать пальцем.

Характер не перехитришь, подумал Сталин. Можно подпереть, можно приставить сторожей, можно разогнать. Но подпорки рано или поздно уберут, и тогда человек станет тем, кто он есть. А этот был добрый.

— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты прав. Я его наверх не двину.

Молотов, кажется, ждал спора и не сразу нашёлся.

— Я не прошу его гнать, Иосиф, — сказал он. — Он работник. Жалко такого терять.

— А кто сказал — гнать? — Сталин повернулся. — Гнать не за что. Честный человек, фронтовик, делу предан. Обижать такого значит себя не уважать. — Он вернулся к столу, сел и выбил трубку. — Ты мне сам сказал, что его люди любят и он людей любит. Вот и пусть его доброта идёт туда, где она к месту. Где надо, чтобы люди шли за человеком охотно, а не из-под палки. Жильё. Забрать его из края, раз уж собирались, только не в ЦК, а к Кузьмину, на жильё. Кузьмин ведает всей стройкой, он знает, как строить. А ему в пару нужен человек, который будет с краями и областями, с людьми: где ставить дома, кого первым вселять, как без обиды и без крику вынуть народ из бараков. Пусть Брежнев это и тянет, по всей стране. Его дело в том, чтоб построенное дошло до человека. Там, где семью из подвала переселяют в квартиру, там его сердце и пригодится. Там его любить будут за дело.

— А трещины?

— С трещинами Кузьмин не спустит. — Сталин чуть усмехнулся. — Ты его видел: сухарь, ворчун, ему «нет» сказать проще, чем «здравствуй». Никого не жалеет, себя первого. Вот пусть Кузьмин плиты бракует, а Брежнев людей утешает. Пусть один режет, а другой уговаривает. Вдвоём они дом и построят. Порознь не построит ни тот, ни другой.

Молотов кивнул медленно, обдумывая.

— Это можно, — сказал он. — Это, пожалуй, даже дельно.

— Дельно, — согласился Сталин. — Только связку теперь заново вязать. Верх в ней пустой. — Он поглядел на Молотова испытующе, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на насмешку. — А может, ты? Ты «нет» говорить умеешь. Лучше всех.

Молотов даже не улыбнулся.

— Умею, — сказал он. — А меня не любят, Коба. Сам знаешь. За мной не пойдут. Будут слушаться, пока боятся, а перестанут бояться, разбегутся. Тоже не годится.

— Вот и выходит. — Сталин постучал мундштуком по столу. — Один умеет, чтоб за ним шли, а «нет» сказать не может. Другой «нет» скажет кому угодно, а за ним не пойдут. А нужен такой, в ком оба. Чтобы и шли за ним, и резать он умел, когда надо резать. Редкий зверь.

— Редкий, — согласился Молотов.

— Значит, искать. — Сталин отодвинул пепельницу. — И не одного, а нескольких. И смотреть не на то, кого хвалят и кого любят. Хвалят того, кто всем угождает, а любят того, кто никого не обижает. Смотреть надо, кто умеет сказать «нет» и остаться при этом прав. И чтобы после этого «нет» к нему всё-таки шли. Вот таких и ищи. Ты людей видишь, я тоже, вот и будем смотреть оба, не торопясь.

— Не торопясь, — повторил Молотов. Он поднялся, постоял и уже от двери сказал: — Спасибо, что выслушал, Иосиф. Я, признаться, думал, рассердишься.

— На что сердиться? — Сталин поглядел на него поверх трубки. — Ты мне сегодня трещину в стене показал, пока дом ещё не построен. За это не сердятся. За это спасибо говорят. Иди.

Молотов вышел. Сталин посидел ещё, потом взял со стола проект о переводе Брежнева к осени в секретари, прочёл ещё раз и, не перечёркивая, отложил в сторону, к бумагам, которым уже не бывать. Потом придвинул чистый лист и написал сверху, крупно: «Жилищное строительство. В помощь Кузьмину, по краям и областям». И ниже, после тире, фамилию.

Брежнев узнал о новом назначении через неделю. Его вызвали в Москву, и Молотов, сухо, по-молотовски, зачитал ему постановление, пожал руку и сказал, что работать ему в паре с Кузьминым, человеком тяжёлым, неуступчивым, и что с ним придётся ладить. Брежнев сказал, что поладит, он со всеми ладит.

Вышел он от Молотова радостный. Чин был не выше прежнего, а кто посмотрит, скажет, что и пониже, но радовался он не чину, а делу. Досталось ему такое дело, какое он понимал всем