Рассвет новой эры - Роман Смирнов

краны эти брали откуда-то сбоку готовые серые плиты, целые стены разом, с уже прорезанными окнами, поднимали их в воздух и ставили одну к одной, как ставит ребёнок стены игрушечного домика. Не дом клали — дом собирали, будто машину на заводе, из готовых частей, быстро и споро, и на глазах у Сталина пустая площадка обрастала стенами не по дням, а по часам.

К нему уже шёл, тяжело ступая по подсохшей грязи, человек в брезентовом плаще поверх костюма, кряжистый, немолодой, с лицом обветренным и хмурым, из тех строительных людей, что весь век на площадке, под дождём и на ветру, и оттого смотрят на мир сурово и недоверчиво. Это был Кузьмин, Пётр Ильич, тот самый, что ведал всей этой стройкой и что ещё зимой, на совещании в Кремле, спорил и хмурился, не веря, что из готовых плит можно ставить жильё скоро и добротно. Теперь он этим и занимался, и, надо отдать ему должное, занимался на совесть, хоть веры своей скептической до конца и не растерял.

— Товарищ Сталин, — сказал он, не умея и не желая скрывать, что появление гостя ему и лестно, и досадно, потому что не прибрано, не готово к показу. — Не ждали. У нас тут, извините, не парадно. Грязь, разор. Стройка.

— Стройка и должна быть в разоре, — сказал Сталин, пожав ему руку. — На прибранную стройку я бы и не поехал. Прибранное я и в кино погляжу. Ты мне покажи, Пётр Ильич, как оно есть. Води.

И Кузьмин повёл.

Он повёл его сперва туда, откуда бралась вся эта невиданная скорость, — к тому, что называл коротко и уважительно «комбинат». Неподалёку от площадки, за забором, стоял завод, не такой, как заводы прежде, а особый: он не делал ни танков, ни тракторов, он делал дома. Точнее, делал части домов — те самые серые плиты, стены, перекрытия, лестничные марши, — отливал их из бетона в железных формах, ровные, гладкие, одинаковые, с окнами и с дверными проёмами, готовые к постановке. Плиты эти, чуть подсохнув, грузили на машины и везли за версту, на площадку, а там кран брал их прямо с машины и ставил в дело, не давая и полежать. Выходило, что дом начинался тут, на заводе, в форме, а на площадке его только досбирали, как досбирают привезённое из магазина.

— Вот в чём вся штука, товарищ Сталин, — говорил Кузьмин, и в голосе его, против воли, сквозь скепсис проступала гордость мастера, увидевшего, что дело пошло. — Дом мы теперь не строим, а собираем. Кирпич что? Кирпич клади по штучке, а их в доме сотни тысяч, вот и растёт он год. А тут стена приходит с завода целиком, одной плитой. Кран поставил — вот тебе и стена. Четыре стены, перекрытие — вот тебе и этаж. Мы этаж за два дня подымаем, а весь дом — за месяц-полтора, тогда как прежде на него уходило год, а то и два. Это ж не стройка, это конвейер, как у Форда, только не машины с него сходят, а дома.

— За месяц дом, — сказал Сталин, глядя, как кран несёт по воздуху очередную стену. — А крепко? Не развалится твой скорый дом? Скоро хорошо не всегда бывает.

Кузьмин на это чуть усмехнулся, невесело, потому что вопрос был тот самый, что он и сам себе задавал ночами, и на который сам себе давно ответил.

— Не развалится, — сказал он твёрдо. — Бетон он бетон и есть, ему что кирпичу, что плите — стоять. Тут другого бойся, товарищ Сталин, не того, что рухнет. Стоять оно будет крепко, за это головой ручаюсь. Я поначалу сам не верил, каюсь, думал — блажь, забава, из коробок дома лепить. А поглядел, как оно держит, как зиму выстояло, — поверил. Стоять будет долго, всех нас переживёт.

— А чего ж тогда бояться? — спросил Сталин, уловив в его словах то невысказанное «другого бойся».

Кузьмин помолчал, пожевал губами, не зная, стоит ли выкладывать гостю то, что было у них тут больным местом, предметом вечного спора, но по прямоте своей строительной всё же выложил.

— А того и бойся, что уж больно они на одно лицо, — сказал он. — Идёмте, сами увидите, тут словами не объяснишь.

И они прошли туда, где стояли уже готовые, заселённые дома, первые в новом районе, и вот тут Сталин увидел то, о чём говорил Кузьмин, и остановился.

Дома стояли рядами, и были они как близнецы, как оловянные солдатики из одной формы: одинаковые, серые, ровные, в одну высоту, с одинаковыми окнами, с одинаковыми подъездами, поставленные вдоль улицы один за другим и через улицу один против другого, и все на одно лицо, все до того схожие, что глаз, пробежав по ним, не находил, за что зацепиться, и скользил дальше, не в силах отличить пятый дом от десятого. Ровно, чисто, а глазу тоскливо, потому что нет в этом ряду ни начала, ни конца, ни приметы, а есть одинаковость, от которой делается не по себе.

— Видите? — сказал Кузьмин глухо. — Стоят. Крепкие, тёплые, сухие. Люди в них живут и не нахвалятся, из барака-то да из подвала. А как встанешь вот так, поглядишь вдоль, — оторопь берёт. Один в один. Будто и не дома, а склады, пронумерованные. Форма-то одна на всех, вот они из неё и лезут одинаковые, как галеты из давилки.

— Так, — сказал Сталин, глядя вдоль ряда одинаковых серых домов и не торопясь ни хвалить, ни хулить. — Так.

И вот тут подошёл третий, о котором Сталин уже знал и кого, признаться, и хотел тут повидать, — молодой, лет тридцати, худой, порывистый, с горящими глазами и с той жадной, чуть лихорадочной живостью, какая бывает у людей, одержимых своим делом. Это был Лагутенко, тот проектировщик, что задумал и рассчитал эту экономную, скорую квартиру и всю эту серию, и которого Сталин ещё зимой приметил и выделил из прочих, разглядев в нём не просто чертёжника, а человека с замахом на большое, на то, что переменит, как люди живут. Лагутенко слышал последние слова Кузьмина и, видно, вспыхнул на них, потому что это был их давний, незаживающий спор.

— Пётр Ильич про коробки, — заговорил он быстро, чуть не перебивая, обращаясь и к Сталину, и к Кузьмину разом. — А я вот что скажу. Пусть коробки. Пусть серо снаружи. Зато внутри — своя квартира. Своя, понимаете? Не комната в бараке через