Рассвет новой эры - Роман Смирнов

купил дочке мандаринов. Не один, не два, для счёта, а целый кулёк, дюжину, сколько влезло, не пожалев денег, потому что вспомнил, как дочка летом, в бараке ещё, увидала у соседского мальчишки мандарин, невесть как к тому попавший, и глядела на этот мандарин такими глазами, что у Николая тогда защемило сердце, а купить он не мог, негде было и не на что. А теперь — вот они, лежат, бери. И Николай взял, полный кулёк, дочке, чтоб наелась разом за все годы, чтоб и не считала.

Домой он шёл нагруженный, тяжёлый от свёртков, и свёртки эти оттягивали руки сладкой, счастливой тяжестью, и всю дорогу он представлял, как войдёт, как выложит на стол, как ахнет Тоня, как завизжит дочка при виде мандаринов.

Так оно и вышло. Дома был жар, суета, пахло стряпнёй. Тоня с тёщей хлопотали с утра, готовили на своей кухне, на своей плите, и кухня эта, своя, гудела и шкворчала, как ей и положено под праздник, и в этом домашнем чаду, в запахе печёного и жареного, было столько мирного, забытого за войну уюта, что Николай, войдя с мороза, постоял минуту в дверях, просто дыша этим и не сразу веря, что это всё его: и дом, и кухня, и семья, и праздник. Дочка вертелась под ногами, наряжали ёлку, невеликую, купленную на базаре, но настоящую, пахучую, лесную, и вешали на неё что было: ватные игрушки, бумажные цепи, клеили сами, конфеты в ярких бумажках. Когда Николай вошёл и стал выкладывать на стол свёрток за свёртком, всё, что накупил, — и белый хлеб, и колбасу, и масло, и сахар, — Тоня и вправду ахнула, всплеснула руками, а как дошло до кулька с мандаринами, как раскатились они по столу, оранжевые, круглые, душистые, дочка завизжала и захлопала, и схватила один, и нюхала его, и не решалась чистить, до того он был хорош. А когда мандарин всё же очистили, ела она его медленно, по дольке, растягивая удовольствие, и щёки у неё лоснились, и глаза сияли, и она то и дело подбегала к ёлке, на которой среди ватных игрушек и бумажных цепей повесили другой такой же мандарин, оранжевый, круглый, и снова возвращалась к столу, не зная, чему радоваться прежде — ёлке ли, мандаринам ли или тому небывалому весёлому оживлению, что стояло в этот вечер в доме. Николай глядел на неё и думал, что вот этой-то простой детской беспечности, ребёнку, помнящему войну да барак, и недоставало все эти годы, а теперь она есть, и это, может, и было самое дорогое из всего, что он нынче принёс домой в свёртках.

— Коля, — сказала Тоня тихо, беря в руки мандарин, глядя на него, как на чудо. — Мандарины-то. К нам-то. Живём, а?

— Живём, Тоня, — сказал Николай, и голос у него был не совсем твёрдый. — Теперь живём. Своя квартира, свой стол. Гляди, без карточки всё, за деньги, как люди. Дожили.

Тёща, старуха, что при въезде в новую квартиру ходила по комнатам и молча крестилась по углам, нынче расчувствовалась тоже: глядя на праздничный стол, на мандарины, на всю эту невиданную снедь, она перекрестилась опять, но уже не украдкой, а открыто, широко, и сказала, что вот, слава богу, дожили, что не чаяла на старости лет увидеть такой стол, что после всего пережитого это ей будто и не по грехам, а даром с неба послано.

Сели за стол всей семьёй, в своей комнате, под своей лампой, и стол был не бедный, не карточный, а праздничный, настоящий, и посреди него горкой лежали мандарины, и это было такое богатство и такое счастье, каких Николай, повоевавший, горевший в танке, наскитавшийся по чужим углам, и не чаял ещё год назад. Он налил себе и Тоне, тёще плеснул наливки, дочке дал мандарин, и, когда подняли, хотел сказать что-то большое, да не нашёл больших слов, а сказал просто:

— Ну, с новым годом. С хорошим.

И этого было довольно: и Тоня, и тёща, и даже дочка, притихшая с мандарином в руке, поняли без лишних слов, что стоит за этим коротким «с хорошим», через что они прошли и к чему наконец вышли.

А в деревне, далеко от города, тот новый год встречал дед Матвей, и встречал его не так шумно, по-стариковски, но по-своему не менее удивлённо.

Дед Матвей, тот самый, что убирал осенью хороший хлеб и всё дивился, что голод не пришёл, дожил вот и до зимы, до нового года, и год этот, страшный по всем его стариковским приметам, а вышедший добрым, доживал теперь свои последние дни сыто и мирно. Хлеб был убран и обмолочен, в закромах лежало, зима стояла сытая, какой дед и не чаял по весне, и вот к этой сытости прибавилась ещё и городская диковина, дошедшая и до деревни: отменили карточки, а деньги стали твёрдые.

Деду до карточек в деревне дела было немного, деревня жила своим, не пайком, но перемену он всё же приметил и оценил по-своему, по-хозяйски. Приметил, что деньги, за которые он продавал на базаре что от хозяйства оставалось, стали вдруг весомее, что на них теперь и купить в сельпо можно было больше и вернее, что пропала та муть, когда деньги вроде и есть, а толку с них мало. Деньга стала деньгой, твёрдой, надёжной, и это дед, поживший, повидавший всякие деньги, и керенки, и совзнаки, и всё, оценил как никто: он знал цену твёрдой деньге, знал, как редко она бывает твёрдой, и радовался ей тихой стариковской радостью.

К празднику готовились и в деревне, всяк по своему достатку, а достаток в тот год был, какого давно не видали: хлеб уродился, скотина водилась, и столы под новый год собирались не пустые. Дед у себя тоже сготовил, что бог послал: и сальца, и соленья из погреба, и хлеба вдоволь, того самого, своего, убранного осенью, за который он весной так боялся. И, оглядывая этот свой невеликий, а справный стол, дед снова про себя дивился тому, что вот дожил до сытого, спокойного праздника, какого не чаял увидеть, когда весной хоронил в мыслях весь этот год.

Заглянул под праздник Петро, племянник, председатель, тот самый, без двух пальцев, принёс от себя гостинцу, посидели, выпили по маленькой.

— Ну что, дед, — сказал Петро, закусывая. — Дожили и до сытого нового года. Помнишь, как весной-то боялся? Голод, говорил, будет, помирать будем.

— Боялся, — согласился дед, не чинясь, потому что чего уж теперь скрывать. — Крепко боялся,