Рассвет новой эры - Роман Смирнов

сделать, чтоб дома ваши стояли так же скоро и дёшево, а всё ж не были на одно лицо. Чтоб человек свой дом узнавал издали, чтоб и старуха эта своего внука сыскала, и врач больного. Думайте. Даром такую задачу не бросаю — она поважнее лишнего метра. Метр — это где спать, а вот это — где жить.

На том он в тот день их и оставил, задачу задав, а решения не навязав, потому что решения у него на сей раз готового и не было, а было одно чутьё, что молодой Лагутенко с его живостью да старый Кузьмин с его сметкой, коли их стравить не в ссоре, а в общем деле, надумают вернее, чем он им продиктует. Он и вообще держался того, что своё, надуманное самими людьми, всегда крепче навязанного сверху, а тут и подавно: дом-то им строить, им и решать, как ему быть.

Он ещё походил по стройке, поглядел, как заселяют готовый подъезд, как въезжает в новую квартиру семья — молодой мужик, по всему видать, из недавних солдат, с орденской планкой на пиджаке, вносит на руках нехитрый скарб, а следом жена с узлами да с ребятишками, и лица у всех такие, каких Сталин насмотрелся за эту мирную пору и каждый раз глядел не наглядясь: недоверчиво-счастливые, будто боятся поверить, что это своё, что не отнимут, что теперь так и будет. Мужик, ставя узел, огляделся в пустой ещё, гулкой комнате, тронул ладонью гладкую бетонную стену, будто пробуя, настоящая ли, и что-то сказал жене, и та засмеялась и заплакала разом. И Сталин, глядя на них издали, не подходя, чтоб не смущать, подумал, что вот ради этого мужика с орденом, ради этой его недоверчивой радости и стоит строить хоть коробками, хоть как, лишь бы скоро и много, и что молодой Лагутенко в главном своём прав: сперва крыша.

Но, садясь в машину, чтоб ехать назад, он ещё раз оглядел уходящие вдаль одинаковые серые ряды и снова ощутил ту оторопь, о которой говорил Кузьмин, и понял, что дело не кончено, что крыша — это половина, а вторая половина в том, чтоб эта крыша стала человеку не ячейкой под номером, а домом, своим, узнаваемым, любимым.

И ещё одно шевельнулось в нём, глухо, из той дальней его памяти, которой он не поверял никому: будто знал он откуда-то, что одинаковость эта, если её теперь пустить на самотёк, разрастётся со временем в целые города таких вот серых, неотличимых кварталов, где человек будет плутать и тосковать среди близнецов-домов, не находя своего, и что тоска эта станет приметой целой поры, ещё не наставшей. Знал будто наперёд, чем оборачивается непродуманная скорость, и оттого не хотел пускать дело на самотёк, а хотел загодя, покуда серых рядов немного, положить им предел, дать этим домам лицо, прежде чем они расплодятся безликими на полстраны.

Как это сделать, он покуда не знал и сам. Но знал твёрдо, что сделать надо, и что задача, заданная им Кузьмину с Лагутенко, — не пустая, а из тех, что решают, каким будет завтрашний день миллионов. И уехал он со стройки не с готовым ответом, а с хорошим, рабочим беспокойством, из того рода беспокойства, что не гнетёт, а подгоняет, потому что за ним всегда стоит не беда, а нерешённая ещё, но решаемая задача.

Глава 13

Хранитель

Дверь в кабинет первого секретаря была приоткрыта, и Молотов, проходя поздно вечером по пустому коридору крайкома, остановился не нарочно. Он приехал в край с проверкой, без огласки, с утра ездил по заводам и стройкам, а теперь шёл к машине, чтобы ехать на вокзал. Из щели падала на паркет жёлтая полоса света и доносились голоса. Один был Брежнева, неторопливый, тёплый, с мягким днепровским выговором. Другой, чужой, звучал сипло и простуженно.

— … школа, Леонид Ильич, — говорил сиплый. — Одна на весь район. Крышу в войну бомбой снесло, стены одни стоят. Ребятишки второй год в бывшей церкви учатся, а там окна без рам, зимой чернила в чернильницах мёрзнут. Мне всего-то цемента вагон да шифера. Я уж и в облснаб ходил, и к вашему заму. Везде одно: фонды выбраны, приходите в будущем квартале. А в будущем квартале опять зима.

— Вагон, — повторил Брежнев. — А шифера сколько?

— Хоть сколько. Я и на половину согласный.

— На половину не надо. Крыша — не пиджак, половиной не прикроешься. — Слышно было, как скрипнул стул. — Ладно, Иван Прокопьевич. Не ходи больше никуда. Будет тебе цемент. И шифер будет. Я найду.

— Леонид Ильич… Да я… — Сиплый голос сорвался. — Я ведь уж и не надеялся.

— Надейся, — сказал Брежнев. — Ребятишкам зимой в церкви сидеть — это ж не дело. Иди, отдыхай. Я завтра сам позвоню.

Дверь распахнулась, и мимо прошёл, прихрамывая, секретарь райкома в сапогах, в выгоревшей гимнастёрке под пиджаком, с мокрыми глазами. Он даже не заметил Молотова в полутьме коридора, так был счастлив.

Молотов постоял и вошёл. Брежнев поднялся ему навстречу, улыбаясь той открытой улыбкой, которую Вячеслав Михайлович выучил наизусть ещё в Москве, когда держал его у себя в помощниках. На столе лежала раскрытая ведомость краевых фондов на квартал, и Молотов, не спрашивая, развернул её к себе. Цемента в ведомости не было. Его не было уже неделю: всё, что край получил на квартал, было роздано ещё в начале месяца, и половина роздана самим Брежневым, тем же порядком, тем же тёплым «я найду».

— Где найдёте?

Брежнев чуть смутился, но улыбаться не перестал.

— Вячеслав Михайлович, так ведь школа. Ребятишки в церкви мёрзнут. Как не дать?

— Я не спрашиваю, как не дать. Я спрашиваю, у кого отнять. Цемента нет. Чтобы дать ему, надо у кого-то забрать. У комбината? У дороги? У госпиталя? Вы кому из них завтра позвоните и скажете, что не будет?

Брежнев помолчал.

— Найдём как-нибудь, — сказал он наконец мягко. — Изыщем. Попросим у Москвы сверх лимита. Всегда ведь находили.

Молотов ничего не ответил. Он знал, как это «попросим у Москвы» кончится: через неделю просьба ляжет к нему на стол, и отказывать придётся ему, и весь край будет знать, что школу без крыши оставила Москва, а Брежнев-то хотел как лучше. Так уже бывало. Он положил ведомость на место, пожелал спокойной ночи и уехал на вокзал.

В вагоне он не спал почти до утра. А утром, прямо с поезда, поехал в Кремль.

Молотов пришёл к Сталину без бумаг. Это одно уже было странно: без папки, без записки, без аккуратно отпечатанной