Рассвет новой эры - Роман Смирнов

нутром и любил: строить людям дома. Он помнил, как весной стоял перед новым домом в краевом центре и глядел, как въезжает в свою квартиру семья, мать с тремя ребятишками, вдова, и как ребятишки бегали по пустым комнатам и кричали, что у них теперь своя кухня. Он тогда отвернулся, чтоб не видели, что у него глаза мокрые. А теперь таких домов будет тысячи, и все они будут его заботой.

Из гостиницы он заказал разговор с краем и долго ждал, пока соединят.

— Витя, — сказал он жене, и голос у него был молодой, весёлый, как давно не бывал. — Витя, слушай. Дома строить буду. По всей стране. В Москву переезжаем. Представляешь?

Жена что-то ответила сквозь треск на линии, засмеялась, он засмеялся тоже, повесил трубку и вышел на вечернюю московскую улицу, широко, по-хозяйски, с тем открытым приятным лицом, к которому тянулись люди. Он был счастлив. И он не знал, никогда не узнал, что неделю назад в одном кремлёвском кабинете тихо закрылась перед ним другая дорога, куда больше этой, и что закрыли её человек, который его полюбил, и другой, который знал его лучше, чем он сам себя знал. Да если б и узнал, пожалуй, не огорчился бы. Дом, в который въезжает семья из подвала, он понимал. А ту, другую дорогу, не понимал. И, может быть, в этом и было всё дело.

Глава 14

Лицо дома

Задача, которую Сталин задал Кузьмину с Лагутенко, уезжая тогда со стройки, оказалась из тех, что легче задать, чем решить, и они бились над ней не одну неделю, а дело не шло.

Пробовали так и этак. Лагутенко, загоревшись, начертил было домам разные фасады, с выступами, с карнизами, с лепниной, чтоб каждый вышел на свой лад, и сам же порвал чертёж, потому что выходило дорого и медленно, а в дороговизне да в медленности и терялся весь смысл его скорого дешёвого дома: изукрась его, и он перестанет быть тем, ради чего затеян, снова станет по карману немногим да по силам годам. Пробовали красить дома в разные цвета: этот в жёлтый, тот в голубой. Вышло чуть повеселее вблизи, да краска на непогоде скоро линяла, тускнела, и уже через год стояли те же серые ряды, только с грязными подтёками. А главное, издали, с того конца поля, откуда всего виднее, и жёлтый, и голубой сливались в одну блеклую полосу, и дом от дома всё одно было не отличить.

— Не выходит, Виталий Павлович, — хмуро подводил итог Кузьмин после каждой такой попытки. — Всё, что даёт лицо, — дорого да долго. А всё, что дёшево да скоро, — безлико. Заколдованный круг. Как ни бейся, а либо коробка, либо не по карману.

Лагутенко злился, чертил ночами, комкал листы, а решения не было, и он уже начинал думать, что задача эта вовсе неразрешима, что придётся выбирать одно из двух, скорость или лицо, и что, стало быть, лицом придётся поступиться, как поступаются меньшим ради большего.

А решение, как оно часто и бывает, лежало под ногами, да не там его искали, и пришло оно с площадки, из самого дела, от простых работяг, которым до высоких споров о красоте и лице дома не было ровно никакого касательства, а была одна своя, будничная забота.

Забота же была вот какая. Дома, покуда их собирали, стояли ещё без адресов, без табличек, без номеров, голые, и все одинаковые, а плиты к ним подвозили с завода без роздыху, машина за машиной, и всякую плиту надо было ссадить у своего дома, а не у соседнего, потому что стены у пятого корпуса и у седьмого хоть и схожи, а всё же чуть разные по размеру, по проёмам, и перепутай их, станет плита не в тот дом, и выйдет морока, простой, брак. И вот шофёры да крановщики, люди простые и до тонкостей не охочие, замучились эти одинаковые дома различать: привезёт мужик плиту, а к какому дому её, к пятому ли, к седьмому, поди пойми, когда они на одно лицо. Ругались, путали, теряли время.

И тогда какой-то бригадир, из самых обыкновенных, не мудрствуя, взял ведёрко с краской да широкую кисть и намалевал на глухом торце каждого дома, на той слепой, без окон, боковой стене, что у этих домов всегда пустует, большую, аршинную цифру. На одном доме пятёрку, на другом семёрку, крупно, размашисто, коряво, лишь бы издали видать. Чтоб шофёр, подъезжая, ещё от ворот видел: вон пятый, а вон седьмой, и вёз плиту куда надо, не плутая. Сделал он это для себя, для своего удобства, безо всякой мысли о красоте да о лице, просто чтоб свои не путались.

И вышло из этой простой рабочей нужды то, над чем понапрасну бились в чертёжной.

Лагутенко, идучи однажды через поле к дальнему краю стройки, вдруг стал как вкопанный. Перед ним, за широким пустырём, стояли те самые одинаковые серые дома, но теперь они не сливались в безликий ряд: на глухих их торцах, обращённых к нему, к полю, чернели крупные, за версту читаемые цифры: пять, семь, девять, и каждый дом этими своими аршинными цифрами вдруг сделался отдельным, отличным, узнаваемым за версту. Не серый близнец в ряду, а вот этот, пятый, а вон тот, девятый, и всяк со своим именем, крупно писанным на лбу.

Он стоял и смотрел, и то, что он искал неделями в лепнине да в краске, вот оно лежало перед ним, простое до смешного: пустой торец да ведро краски.

Торец! Вот же он, тот самый глухой бок дома, стена без единого окна, которая у всех этих коробок пустовала зазря, глядела в мир слепым серым пятном. Да это ж готовое, самой природой дома данное место, чистый холст, огромный, на всю стену, и хоть сто лет стой, ничем не занят! Сколько бились, как дать дому лицо, а лицо-то у него было, вот оно, эта пустая торцовая стена, только слепая и немая. А напиши на ней крупно, во всю высоту, номер, и слепая стена прозреет, немая заговорит, и дом обретёт то самое лицо, которого ему недоставало, и обретёт его даром, ведром краски, не отняв у скорости ни дня, ни у дешевизны ни рубля.

Лагутенко чуть не бегом кинулся назад, к Кузьмину, и, задыхаясь, стал ему втолковывать, показывая рукой на дальние размеченные дома, и старый практик, поглядев туда, куда тот тыкал, сперва не понял, что молодой так разгорячился из-за бригадирской мазни, а после, вникнув, крякнул и, что с ним бывало редко, согласился сразу,