Рассвет новой эры - Роман Смирнов

справки, которую он обычно клал на край стола и потом по ней же и докладывал, водя пальцем по строчкам. А тут вошёл с пустыми руками, сел, не дожидаясь приглашения, снял пенсне и стал протирать его платком, долго, дольше, чем нужно. Сталин, знавший его больше тридцати лет, понял, что разговор будет не служебный, а из тех, которые Молотов не любил и откладывал до последнего.

— Ну, — сказал Сталин. — Говори. С чем приехал?

— С Брежневым, — сказал Молотов и надел пенсне. — Ты его к осени собирался из края забрать в Москву, в секретари ЦК. Проект ко мне на визу пришёл. Я хотел сказать до того, как подпишешь.

— Говори.

Молотов помолчал, собираясь.

— Претензий у меня к нему нет, — сказал он наконец. — Особых нет. Скажу это сразу, чтоб ты не подумал, будто я его топлю. Ты помнишь, я его брать не хотел, а когда навязали, невзлюбил и гонял, как никого, всё ждал, когда споткнётся. Он не споткнулся. И в крае не споткнулся. Работник он честный и толковый, дело до конца доводит. Люди к нему тянутся, ты знаешь, я тебе докладывал. Я его, Коба, даже полюбил. Против воли. Потому и пришёл.

— Любишь, а пришёл топить?

— Не топить. — Молотов поморщился. — Сказать, что вижу. Для работы он хорош. А к руководству такой страной, я думаю, привлекать его, может быть, и не стоит.

Сталин встал, прошёлся к окну и обратно, остановился у стола, взял трубку, повертел её, не набивая.

— Объясни, — сказал он. — Не «думаю». Что видел.

И Молотов стал рассказывать.

Когда Брежнева, после уральского завода, отправили поднимать край, Сталин велел Молотову за ним приглядывать: учитель всё-таки, пусть и дальше смотрит. Молотов и смотрел, по-своему, въедливо, через сводки, через своих людей, через редкие приезды. Край был трудный: демобилизованные, жильё, заводы, и всё разом. Поначалу шло хорошо. Брежнев ездил, мирил, выбивал, уговаривал, и край, придавленный войной, понемногу распрямлялся.

А потом с краевого комбината, того, что делал плиты для новых домов, пошли жалобы. Плиты шли с трещинами. Не все, но каждая пятая. Раствор не выдерживали, пропаривали наспех, в камеры закладывали сырое, торопились дать план. Директор комбината, фронтовик и сапёр с простреленной рукой, был человек хороший, только не на своём месте. Брежнев поехал разбираться.

— И разобрался? — спросил Сталин.

— По-своему. — Молотов снова снял пенсне. — Приехал, походил по цехам, посидел с директором вечер, выпили, поговорили по душам. Директор ему всё рассказал: людей не хватает, пар дают с перебоями, мастера молодые, учатся на ходу. Брежнев его пожалел. Он, Иосиф, людей жалеть умеет, это правда, это у него от природы. Выбил ему лишний котёл, выписал двух мастеров с Урала и дал сроку месяц, чтоб выправился. Мне доложил: мужик хороший, выправится.

— Разумно, — сказал Сталин.

— Разумно. Только через месяц плиты шли с трещинами по-прежнему. Каждая шестая вместо каждой пятой. Брежнев поехал снова. Опять посидели, опять поговорили. Опять пожалел: мужик старается, не его вина, что мастера не те. Дал ещё месяц. А эти плиты, Иосиф, не на склад шли. Их в стены ставили. Там же, в новом районе краевого центра, два дома из них собрали. Люди уже въехали, когда в одном по швам потекло и штукатурка пошла трещинами от пола до потолка. Семьи выселяли обратно в бараки, стену разбирали и ставили заново. Вот тогда и я туда поехал. Директора сняли в тот же день, по моему настоянию, поставили другого, сухого, злого, из тех, кого никто не любит. Через три недели брака стало вдвое меньше.

— А Брежнев? — спросил Сталин.

— Брежнев не обиделся. Он никогда не обижается, в том и штука. Сказал: жалко мужика, хороший же. Я ему говорю: хороший. А дом плохой. Он согласился честно, без задней мысли, сказал, что я прав. И я знаю, что в следующий раз он опять пожалеет. Иначе он не может. Снять хорошего человека с места для него что ножом по себе. Он полгода будет искать, как бы и дело спасти, и человека не обидеть. А дело за полгода сгниёт.

— Это одно, — сказал Сталин. — Что ещё?

— Ещё он никому не отказывает. — Молотов чуть усмехнулся, но невесело. — Вчера вечером опять: секретарь райкома, школа без крыши, вагон цемента. Пообещал. А цемента в краевой ведомости нет уже неделю. От него все уходят довольные, а когда не хватает, он просит у Москвы сверх лимита. И отказывать приходится мне. И выходит так, что Брежнев добрый, а Москва зажала. Меня и так не любят, мне не впервой. Но я вижу, как это устроено: его доброта оплачена чужой злостью. Пока над ним есть кому отказать, так можно. А если не будет? Кто тогда будет резать?

Сталин набил наконец трубку, закурил.

— И третье, — сказал Молотов. — Это самое маленькое, но я его больше всего запомнил. Он зимой взял в крайком двоих. Один с ним вместе лежал на Малой земле, другой земляк, днепровский, с одного завода смолоду. Люди неплохие, я справки навёл: честные, не пьют. Только один на своём месте, а другой нет, не по делу он, не его работа. Я ему весной так и сказал. Брежнев не спорил. Улыбнулся и сказал: жаль, хороший же парень, свой. — «Свой», — повторил Молотов с нажимом. — Он и сам не замечает, как это говорит. А я заметил. Сейчас их двое. Через пять лет вокруг него будет двадцать таких же хороших, честных, своих. И ни одного, кто скажет ему «нет». Не потому, что он таких гонит. Он не гонит. Они сами уходят. Около него им тепло, а кто спорит, тому неуютно.

Сталин курил, и лицо его ничего не выражало. Он и сам кое-что замечал за зиму, только не складывал в одно. Сводки из края шли ровные, спокойные, без единой жалобы снизу, и это его радовало, а теперь, после молотовских трещин, показалось странным. Так не бывает, чтобы в трудном крае никто ни на что не жаловался. Бывает, когда жалобы гасят прежде, чем они дойдут до Москвы. Не со зла гасят, а по-доброму, чтобы никого не подвести.

— Ты это всё к чему? — спросил он наконец. — Я тебе зимой говорил, при Жукове. Я его и не прочу в погонщики. Он хранитель. Сберечь, довести, не уронить. А погонять будут другие. Для того и связка.

— Помню, — сказал Молотов. — Ты говорил: хранитель один закиснет, для того при