Рассвет новой эры - Роман Смирнов

И вышел в город.

Город был воскресный, оживший, и шёл он по нему медленно, вразвалку, как ходит человек, которому некуда спешить, и разглядывал всё с тем спокойным жадноватым вниманием, с каким разглядывают жизнь, в которую только-только вернулись из смерти. Ещё стояли по улицам следы войны: тут выбитый дом с забитыми фанерой окнами, там пустырь на месте сгоревшего. Но следы эти уже затягивались: где чинили крышу, где ставили леса, где поднимался новый дом, светлый, из готовых плит, каких прежде Кострома и не видывал. Он постоял, поглядел, как кран несёт по воздуху целую стену, покачал головой уважительно: ишь, наловчились, дома-то теперь, как машины, собирают.

Народ шёл нарядный, воскресный, с детишками, с кульками, и в лицах у людей было то, чего и сам он отвык видеть за войну: беспечность. Не сытая, не богатая ещё, а простая: человек шёл и не боялся, и знал, что завтра будет как сегодня, а послезавтра, глядишь, и получше. Мелочь вроде, а Кострома, глядя на это, чувствовал в груди тепло, потому что за эту вот беспечность чужих ему людей он четыре года и клал живот, и если б спросили его, за что воевал, он, может, не сумел бы сказать красиво, а показал бы рукой: вот за это. Чтоб шли по улице и не боялись.

Попадались и следы недавнего лиха. Прошёл мимо на костылях молодой ещё парень, безногий, в линялой гимнастёрке с орденскими колодками, и Кострома проводил его глазами с тем понимающим, без жалости, уважением, с каким глядит фронтовик на фронтовика: этот своё отдал сполна. Сидели у стены инвалиды, кто с гармонью, кто так, и им подавали, и они сидели без злого нытья, с достоинством людей, знающих, что заплатили за общий покой вперёд и не в долгу. И всё же не они бросались в глаза, а другое: дети. Детей было много, они бегали, кричали, играли в свои игры среди лесов и штабелей кирпича, и на них, на этих не помнящих войны крикунах, город и держался, ими и мерилось, что лихо позади.

На рынке было людно и весело. Любил старшина рынок, любил этот гомон, торг, крик, пестроту, и пошёл туда без нужды, так, поглядеть, потолкаться среди живого. И вот тут заметил он ещё одну перемену, малую, а приятную. Деньги в руках у людей стали другие, твёрдые. Прежде, он помнил, на базар шли с опаской: сунешь бумажку, а над ней ещё поторгуются, возьмут нехотя, будто одолжение делают, потому что деньга была лёгкая, ненадёжная, вечно в цене плясала. А теперь торговка брала рубль спокойно, уверенно, и сдачу давала без кривлянья, и цена стояла твёрдо, не скакала. Кострома купил себе мороженого, круглого, в вафлях, дал рубль, получил сдачу, и эта ровная, будничная сделка, где дал, взял да сказал спасибо, доставила ему удовольствие, какого он и сам от себя не ждал. Простые деньги, честные. Знать, наладили наверху и это.

И вокруг, на рынке, чуялось то же оживание. Прибавилось на прилавках всякого, не густо ещё, не по-довоенному, а прибавилось: где сало, где мёд в сотах, где огурцы с грядки, где рыба с утреннего лова. Мужик в солдатской ещё гимнастёрке торговал мочёными яблоками из бочки, торговал весело, с прибаутками, зазывая, и Кострома, послушав его, подумал, что вот и этот отвоевал, вернулся, приладился к мирному делу и продаёт свои яблоки так, будто и не было четырёх страшных лет. Рядом старуха торговала вязаными носками, толстыми, шерстяными, и брали у неё бойко, впрок, на зиму, а она кланялась каждому да поминала, дай тебе бог. И была во всём этом, в бочке, в носках, в прибаутках, в твёрдом рубле, что честно ходил из рук в руки, не сытость ещё, до сытости было далеко, а верное её обещание, тот первый, робкий достаток, что приходит на смену голоду и оттого дороже всякого изобилия.

Он съел мороженое, стоя у прилавка, как мальчишка, и ещё купил кулёк семечек, и пошёл дальше, лузгая на ходу, и было ему хорошо той простой хорошестью, которую не объяснишь и которой цена узнаётся, только когда её долго не было.

У кинотеатра висела свежая афиша, яркая, про какую-то мирную картину, про любовь да про завод, и толпился народ, брали билеты на дневной сеанс. Постоял он, подумал, не пойти ли, но в кино одному, в темноте, показалось ему тоскливо, и он свернул в парк, откуда доносилась музыка.

В парке играл духовой оркестр.

Играл он на открытой эстраде, крашенной голубым, и вокруг эстрады, на утоптанной площадке, танцевали. Старшина встал в сторонке, у дерева, и стал глядеть, и на душе у него сделалось разом и хорошо, и грустно, той двойной, перемешанной грустью, какая бывает у пожившего человека при виде чужой молодости. Танцевали в основном молодые, девчата в ситцевых платьях да парни, кто в военном ещё, кто уже в штатском, и кружились, и смеялись, и было в этом столько простой, беспечной жизни, что у Костромы защемило где-то под ложечкой.

Он стоял, курил, глядел на танцующих и думал не о них, а о Пашке.

Пашка был из последнего пополнения, что пришло уже перед японской, молоденький совсем, года двадцати не было, весёлый, конопатый, с оттопыренными ушами, всю дорогу на восток донимавший старшину расспросами. Кострома по стариковской привычке взял его под опеку, берёг, как умел, как берегут старшины таких вот зелёных, да не уберёг: на второй день штурма, на проклятой сопке, Пашка сунулся на амбразуру, которую считали подавленной, а она была жива и срезала его одной очередью. И вот теперь Кострома глядел на танцующих парней, ровесников Пашки, и думал, что вот и Пашка мог бы так же стоять тут, в парке, в светлой рубахе, приглашать девчонку, кружиться под этот духовой, жить. А не лежать там, под сопкой, в чужой земле, куда и мать не доедет поклониться. И была в этой мысли не то чтобы боль уже, боль притупилась, а тихая, ровная горечь, какую носят в себе все, кто вернулся, за тех, кто не вернулся. Живёшь и за себя, и за него, и радуешься с оглядкой, будто крадёшь ту радость, что ему уже не досталась.

Докурил он, придавил окурок каблуком, и уже хотел было уходить, потому что от музыки и от чужого веселья грусть его только острела, как вдруг увидел девушку.

Стояла она неподалёку, тоже у края, тоже одна, и, видно, тоже не танцевала, только глядела, и было в