Рассвет новой эры - Роман Смирнов

В конце коридора было окошко, фанерное, с полукруглой прорезью, как у кассы, и за окошком сидела женщина, немолодая, полная, в сером жакете, с перманентом, с поджатыми губами, и перед ней на столе лежала стопка папок и счёты. Это и была Коровина.

Шелепин простоял в коридоре три часа. За эти три часа к окошку подошли девятнадцать человек, и Шелепин слышал каждый разговор, потому что стоял близко, а коридор был гулкий.

К третьему часу Шелепин разглядел Коровину как следует. Была она усталая и точная. Она знала все инструкции наизусть, все номера приказов, все формы справок, и каждому, кто подходил к окошку, объясняла, вежливо и терпеливо, какой бумаги ему не хватает. Одному не хватало справки из госпиталя. Другому выписки из приказа об увольнении. Третьему свидетельских показаний двух сослуживцев, заверенных в военкомате. Про постановление она знала. Постановление лежало у неё на столе, под стеклом, вырезанное из газеты, и она показывала на него пальцем, когда ей тыкали газетой в окошко.

— Я его читала, товарищ. Я его выполнять буду. Как придёт инструкция.

— А когда придёт?

— Этого я не знаю. Это не от меня зависит. Запрос я послала в облсобес.

— А облсобес?

— Облсобес запросил Москву.

Одноногому из поезда она выписала направление на ВТЭК. Одноногий обрадовался, заковылял к выходу, и Шелепин видел, как у двери он развернул бумажку, прочёл дату и остановился. ВТЭК была назначена на март.

Матрос на тележке до окошка не доехал: не пустил порожек, приступок высотой в ладонь, который тележка не брала, а поднять его на руках никто не догадался. Он сидел внизу, у порожка, и ругался, негромко, изобретательно, долго, по-флотски, а Коровина, собираясь закрывать на обед, крикнула в коридор, через головы, не дожидаясь вопроса:

— Товарищ Мокеев, я вам уже объясняла. Как придёт инструкция.

И закрыла окошко на обед.

Шелепин вышел на улицу. Постоял, подышал сырым воздухом. Девятнадцать человек. Ни одной пенсии по новому постановлению. Одно направление на ВТЭК, на март. Порожек в ладонь высотой.

На крыльце, пока он стоял, вышла из полуподвала покурить девушка. Не Коровина, другая, молоденькая, в вытертой шерстяной кофте, с чёрными от чернил пальцами. Он видел её в коридоре, она носила Коровиной папки из дальней комнаты. Девушка закурила, неумело, морщась, и заметила его взгляд.

— Вы к нам? — спросила она.

— Был, — сказал Шелепин. — За брата узнавал. Без ноги брат, бумаг нету.

Девушка помолчала, разглядывая снег под ногами.

— Вы его привезите, — сказала она вдруг, тихо, не глядя на Шелепина. — Брата. Только не при Коровиной. В четверг привезите. В четверг она в облсобесе, на совещании, я одна сижу. Пусть с собой возьмёт что есть, хоть какую бумажку, хоть красноармейскую книжку, хоть орденскую. Я оформлю по постановлению. Уже троих оформила.

— Без инструкции?

— Без инструкции. — Девушка затянулась и закашлялась. — Мне за это, может, влетит. А может, и нет. Я думаю, не влетит. Постановление-то правительственное. Как за правительственное влететь может?

Шелепин смотрел на неё. Ей было лет девятнадцать, двадцать. Лицо курносое, веснушчатое, упрямое. Пальцы в чернилах.

— Как вас звать? — спросил он.

— А вам зачем? — Девушка вдруг поглядела на него внимательно, с подозрением, и Шелепин понял, что спросил лишнее. Человек, которым он сейчас был, такого не спросил бы.

— Брату сказать, к кому идти.

— А. — Девушка подумала. — Скажите: к Наде. Надя Зайцева. Меня все знают.

Она бросила недокуренную папиросу в снег и ушла вниз, в полуподвал. Шелепин постоял ещё. Потом пошёл по Большой Советской вниз, к реке.

До вечера он ходил по городу. Зашёл в два магазина, в одном масло было, в другом не было, и продавщица, скучая, объяснила, что с базы возят через день, а бывает и через два, потому что машина одна. Постоял у доски объявлений на рынке, где висели листки, написанные от руки: меняю, куплю, ищу родных, кто знает, откликнитесь. Листков про родных было больше всех, и Шелепин читал их долго, один за другим, и не мог оторваться.

Потом зашёл в чайную у рынка, взял стакан чаю и кусок чёрного хлеба и сел за стол, где уже сидели двое парней в солдатских шинелях, молодые, лет по двадцать. Сидели они над одним стаканом, давно остывшим, и, видно, никуда не торопились.

— Демобилизованные? — спросил Шелепин.

— Они самые, — сказал один, рыжеватый, с обветренным лицом. — С лета. Четвёртый месяц работу ищем.

— В Смоленске?

— А где ещё. Мы тутошние, деревенские, из-под Ельни. Деревню нашу немец спалил, как отходил. Мать в землянке, сестрёнки две. Мы на стройку хотели, говорят, стройка большая будет, город поднимать. А на стройке говорят: общежития нет, берём только местных, с жильём. А жилья нет, потому что мы деревенские. Вот и крутимся.

— А в горком комсомола ходили?

Парни переглянулись и засмеялись.

— Ходили, — сказал второй, чернявый, молчавший до того. — Там нам лекцию прочли. Про то, что молодёжь должна быть на переднем крае восстановления. Мы говорим: так мы и рады, на передний, куда идти-то? Они говорят: подайте заявление. Мы подали. Ждём.

Шелепин допил чай и ничего не сказал. Лекцию про передний край он узнал бы по первым словам: сам когда-то, в сороковом, в горкоме, сочинял такие.

Вечером на вокзале, в бараке, у него проверили документы. Подошёл милиционер, молодой, в шинели, с кобурой, и попросил паспорт, вежливо, но так, что было ясно: просит не всех. Шелепин полез за пазуху, неторопливо, достал паспорт, подал. Милиционер раскрыл, прочёл, шевеля губами: «Шелепин Александр Николаевич, место рождения город Воронеж». Поглядел на фотографию, потом на него самого, сверху вниз, как глядят на всякого приезжего.

— К кому приезжали?

— К брату, — сказал Шелепин. — В деревню. Насчёт пенсии хлопотал, он без ноги.

— Выхлопотали?

— Нет, — сказал Шелепин. — Инструкции, говорят, нету.

Милиционер хмыкнул, закрыл паспорт, вернул.

— Инструкции у них, — сказал он, глядя в сторону, и в голосе у него было то же, что у худого в очереди. — У меня отец тоже. Без руки. Второй год ходит. — Он помолчал. — Езжайте, гражданин. Счастливо.

Шелепин спрятал паспорт. Фамилия его милиционеру ничего не сказала.

Ночью, в поезде на Брянск, он вышел в тамбур, где было холодно, зато горела лампочка и никого не было, достал из кармана тетрадку, школьную, в клетку, и огрызок карандаша, и записал при свете этой лампочки несколько строк. Записывал он коротко, цифрами и буквами, так, что никто, кроме него, не понял бы. «См. гс. 19 чел., 0 по пост. ВТЭК март. Инстр. нет, запрос обл., обл. Мск. Порог.