Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– Нет.

Нет – потому что дети, выросшие без отцов, потом становятся их роком. Лучниками, безошибочно свивающими стрелы из застарелой ненависти.

– Тогда я сброшу его с Олимпа. Он будет калекой. Будет жить со смертными. Он не будет противостоять тебе, он не…

– Нет.

Сколько выходов предложила Рея своему мужу, прежде чем он понял, что выход на самом деле один, самый страшный?

– Ну тогда я, – она захлебывалась, она не знала, что предложить мне, – я унесу его на край света, я смогу, я…

Выход на самом деле один. Самый страшный.

– Нет, – сказал я. Голос лег мягко – словно нежное покрывало Нюкты. – Нет… он вырастет красавцем. Я научу его владеть колесницей. Научу стрелять – если он захочет. Я буду на его свадьбе – я надеюсь, я буду на его свадьбе, даже если вдруг не увижу его первенца…

Гера забыла дышать, смотрела остановившимся, неверящим взглядом.

– Нет, – сказал я, опуская сына в колыбель, – я не мой отец… Если ты родишь мне еще сыновей – никто из них не вырастет в страхе. Никто не будет проглочен. А тот, кто попытается… когда-нибудь… моего сына – с тем я поступлю, как с Кроном.

Я опустил младенца в колыбельку. Нагнулся – поцеловать еще раз.

– Арес – хорошее имя. Воин. Воинственный. Смотри, как кулаками машет – мечом владеть будет на заглядение…

– Но как же… – задохнулась она шепотом. – Если когда-нибудь…

– Пусть, – сказал я, и клеймо полыхнуло, доставая до горла – и вдруг улеглось, стихло. – Тогда – пусть. Я принимаю свою Ананку.

И та, что за плечами, – зашелестела своим свитком и охнула от изумления.

МОНОДИЯ. ИФИТ

...а у мальчика волосы пахнут морской волной.

По лицу, извиваясь, ползёт полуденный зной.

Просто мальчик ещё – с глазами, что тьмы черней.

Отчего, Волоокая, нет у тебя дочерей?

Чтобы кровь от крови, чтобы – как ты, точь-в-точь.

Отдала бы ты мальчику этому в жёны дочь,

Та бы кудри рассыпала по его смуглым плечам,

Та его бы любить могла – а ты бы благословила очаг.

М. Латышкевич

– Мама, а мама? А Ананка-Судьба – какая?

Плещет море. Сонно бормочут волны, почесывают берег, перекидываются бликами со звездами.

– Никто ее не видел, милый.

– А ее дочки? Ну, Мойры?

– И дочки тоже.

– Бедная. Наверное, знаешь… страшная такая. Как тетка Лисса, которая мои песенки любит слушать. А эта же, наверное, еще страшнее, ее даже Крон боялся. Да?

Смех в памяти – тихий, словно ракушки стукаются одна об одну.

– Говорят, что Судьба может ходить в разных обличиях. И иногда является сама или шлет своих гонцов – только вот встретиться со своей судьбой лицом к лицу – мало радости…

– Почему? Они всегда тоже как тетя Лисса?

– Нет. Они как подводное течение или омут. Заплывешь – и тебя потащило, и не выплыть, не повернуть.

– А эти… Ну, омуты… Они говорят, кто они такие? А как узнать, что это мой? Ну, моя Судьба? А если вдруг я не пойму, или отвернусь, или…

– Если твоя судьба придет к тебе – ты обязательно ее узнаешь.

– Да? А точно? А то если она будет страшная, или, ну не знаю, вот если ей не будет нравиться кифара – пусть тогда лучше вообще не приходит… Мам? А к тебе приходила? А ты узнала?!

– Узнала, милый. Узнала…

Мать ласкает ладонью волны – задумчиво купает руки в серебре, отчего они кажутся листьями диковинного дерева. Мать поет печально – наверное, какую-то нехорошую судьбу встретила.

Нужно встретить хорошую, – решает Ифит. Такую – чтобы красивую, и узнать сразу.

Трогает кифару – подарок дяди Прометея.

Интересно – можно судьбу приманить песнями?

Песня складывалась плохо. Складывалась – из рук вон. Струны кифары то трепетали пугливо и норовили гнусно задребезжать, то набрасывались с остервенением, ранили пальцы.

– Гинаика, – пробормотал он укоризненно, и кифара сварливо тренькнула под пальцами. Он звал ее «женой» – за то, что она была похожа на жен смертных из рассказов кузнецов и пастухов.

Матери он говорил, что никогда не женится – зачем ему, если есть такая вот своенравная кифара?! Еще есть кузница, и друзья, и учитель… был учитель.

Я должен петь о море, – повторил себе Ифит. Мать всегда говорила: лучшие песни – о море. Просто позволь ему омыть твои губы родной солью и выплеснуться музыкой. Только позови песню нереид – разве она не откликнется?

Он закрыл глаза, ударил по струнам, надеясь окунуться в прохладные волны мелодии – и волны вздохнули, раз, другой, всей необъятной грудью, словно диковинные кузнечные меха, и ударили молотами в скалы – раз-два, раз-два, раз…

Весть тогда принёс Гефест – нелюбимый сын морского Владыки. Явился – огромный, пропахший медвяным вином, но пьяный не от него – от горя. Хромая и рыча, метался по кузнице – и Ифит в недоумении переглядывался с другими подмастерьями, вслушиваясь и разбирая: «Заговор… Прометей… спра-вед-ли-вость… Громовержец… мне… к скале… а я не стану! Не стану!! Вот не стану!!!»

Вздыхали меха – надрывно, остро. Хромец хватал то один молот, то другой, в неистовстве обрушивал на сталь – будто на чью-то голову. По закопченным щекам ползли, прятались в бороде полоски слов, искусанные губы шептали: «Не стану – и все! Не стану…» – а из-под молотов разного размера медленно вытекал, рождался, обретал форму клин…

Адамантовый клин, которым нужно прибить к скале Провидящего Прометея.

Об этом Гефест рассказал только Ифиту – потому что только Ифит остался рядом после вспышки неистовства божественного кузнеца – когда над ухом свистели наковальни, а молот крушил доспехи, оружие, заготовки – все подряд.

Хромец в какой-то момент опомнился. Тяжко дыша, вгляделся в чад кузницы. Сказал сипло:

– Что? Не ушел? Значит, узнаешь первым.

И рассказал: Прометей Провидящий участвовал в заговоре против Климена Громовержца. Заговор был раскрыт, и Провидящий приговорен к ужасной каре: быть вечно прикованным к скале над океаном.

– Мне, мне приковывать, – шипел Гефест и глотал вино пополам со слезами. – Мне Громовержец сказал приковывать! За то, что я за друга попросил. И я – знаешь что? – я пойду. Я лгал, что не пойду. Не