"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

на дне оврага пленных. Почти два десятка «языков», включая капитана Д'Эссо, жались друг к другу. Каждый из них — носитель критической уязвимости для моей новой легенды. Они фиксировали вход Смирнова во дворец, его выход, а теперь видели перед собой рядового с моими глазами. С точки зрения безопасности — это плохо.

— С этим грузом что решать будем, командир?

Василий возник рядом неслышно, пока я умывался.

— Рты им заткнуть? Наглухо? Чтобы и червям не рассказали?

Оптимальное решение. Снижение рисков до нуля. Максимальная эффективность при минимальных затратах. И, тем не менее, категорически неприемлемое. Не из-за гуманизма — этот ресурс у меня давно исчерпан, — а из-за геополитической акустики.

— Нет, — я задумался. — Нам только репутации мясников не хватало. Итак навешают ярлыков. К тому же…

Я перевел взгляд на Д'Эссо. Капитан, несмотря на кляп и связанные руки, смотрел на меня с бессильной ненавистью.

— Этот француз — носитель важных сведений. Списывать такой его — расточительство.

— И куда их? В лагерь волочь? — Орлов скептически хмыкнул, не скрывая разочарования.

— Нужна изоляция. Монастырь с глухими подвалами, где настоятель умеет хранить тайны исповеди лучше, чем золото. Де Торси должен знать такие локации, у него вся Франция в закладках. Задачу поставим позже, когда выйдем отсюда. Сейчас приоритет — попадание в лагерь.

Обратный марш превратился в пытку. Я затесался в ядро отряда, натянув капюшон грубого плаща на самый нос. Чужие, узкие сапоги превратили каждый шаг в изощренное истязание, словно я ступал по битому стеклу, однако физическая боль меркла перед нарастающей тревогой. Неизвестные переменные множились. Как поведет себя Пётр? Какова вероятность, что он начнет расследование, вместо того чтобы принять факт моей гибели? Конструкция, собранная на коленке за пять минут, трещала по швам.

По мере приближения к русским позициям тишину леса начал вытеснять нарастающий шум. Сначала это напоминало низкую вибрацию разстревоженного улья, но вскоре звук распался на составляющие: истошные вопли, ржание сотен обезумевших от запаха гари лошадей, лязг железа и треск ломаемого дерева. Лагерь бился в конвульсиях.

Когда мы вышли на опушку, открывшаяся панорама вышибла заставила открыть рты в удивлении.

Весь бивуак стоял на ушах. Стройные ряды палаток смяты, солдаты и офицеры метались в броуновском движении, лишенном всякой логики. А над всем этим возвышался источник безумия. Версаль превратился в гигантский, самопожирающий факел. Огненный столб пробивал низкую облачность, выбрасывая в предрассветное небо мириады искр и клубы жирной копоти. Жар чувствовался даже здесь, за сотни метров.

Однако истинный ужас вызывала не гибель архитектурного шедевра.

В эпицентре хаоса, на вытоптанном плацу перед пылающим фасадом, разворачивалась сцена, от которой скрутило внутренности.

Пётр.

Двухметровый гигант окончательно утратил контроль над собой. Словно раненый зверь, он рвался к ревущей огненной стене, и на лице его, освещенном багровыми отсветами, застыла маска такого черного отчаяния, какого я никогда не наблюдал.

— Смирнов!!!

Его рев, наполненный животной болью, перекрыл даже грохот рушащихся перекрытий.

— Держись, брат! Я иду!

Четверо дюжих гренадеров висели на царе гроздьями, упираясь сапогами в грязь, но их усилий едва хватало, чтобы удержать монарха. Пётр бился в их руках, как медведь в капкане. Одно резкое движение плечом — и гвардеец отлетел в сторону, словно тряпичная кукла, пропахав носом жижу. Царь не замечал никого и ничего. Его расширенные зрачки отражали только одно — смерть друга.

Это не было театральным жестом для свиты. Не было политической игрой. Здесь, под открытым небом, умирала часть его души.

Вокруг царя царила растерянность. Белый де Торси пытался что-то кричать, размахивая руками, но его слова тонули в общем шуме. Офицеры застыли, парализованные видом уязвимости своего императора. И лишь одна фигура в этом бедламе сохраняла пугающую, механическую эффективность.

Алексашка Меншиков.

Светлейший не тратил время на утешения и не лез под горячую руку. Он работал. Развернув импровизированный штаб прямо у лафета «Бурлака», он дирижировал спасательной операцией, которой было суждено провалиться.

— Саперов сюда! — его голос хлестал как бич. — Взрывайте к чертям акведуки! Всю воду из парка — на фасад! Насосы найдите! Кто будет мешкать — сам в огонь брошу!

Он был единственным менеджером кризисных ситуаций, который пытался спасти ситуацию, структуру, остатки контроля.

Я стоял в тени старых вязов, вцепившись пальцами в кору. Меня трясло. Расчеты давали сбой. В уравнении «царь и полезный генерал» я всегда подставлял значения «прагматизм», «расчет», «выгода». Я ожидал ярости от потери ценного кадра, гнева из-за сорванных планов, приказа о штурме виновников. Но я не закладывал в формулу человеческое горе такого масштаба.

Этот деспот, титан, перекраивающий историю по живому… горевал. По мне.

Вся моя циничная ментальная конструкция, где я был лишь высокотехнологичным инструментом, а он — требовательным пользователем, рассыпалась в пыль. Он считал меня не генералом-инноватором.

Другом.

Эта мысль резанула по сердцу. Ноги стали ватными, земля качнулась. Захотелось нарушить все замыслы, вырваться на свет, заорать во всю глотку: «Я здесь! Живой!».

Зубы скрипнули, сдерживая порыв. Нельзя. Эмоции — враг стратегии. Моя смерть, такая пугающе убедительная, такая натуральная, теперь стала главным калибром в этой войне. И отобрать это оружие у Петра, обесценить его страдание сейчас — значило бы предать саму цель, ради которой мы все это затеяли. Я остался в тени, позволяя царю оплакивать призрака, чтобы настоящий солдат мог продолжить бой.

Пётр, обезумевший от горя, рвущийся в самое пекло, выжег из моего мозга все тщательно выстроенные логические схемы. Первоначальный алгоритм — аккуратно раскрыться ближнему кругу, создать тайный оперативный штаб — обнулился мгновенно.

Взгляд уперся в царя — беснующегося гиганта, которого с трудом удерживали четверо дюжих гвардейцев. У Романова напрочь отсутствовал модуль притворства. Горе, любовь, ненависть — все выкручено на максимум, до срыва клапанов, до разрыва аорты. Инъекция правды в такой момент сработает как канистра бензина, брошенная в костер. Молчать он не сможет физически. Радость от воскрешения «брата» будет такой же разрушительной и очевидной, как и нынешняя скорбь. Он выдаст все — если не словом, то шальным взглядом, жестом, внезапной переменой настроения. И вся сложнейшая инсценировка, оплаченная такой страшной ценой, рухнет, погребя нас под обломками.

Замысел меняется. Легенда о моей смерти должна стать абсолютной константой. Неоспоримой аксиомой. Допуск к правде получат лишь те, кто умеет носить маску как вторую кожу. Те, для кого ложь — привычный рабочий инструмент, такой же, как логарифмическая линейка или стилет.

— Орлов.

Он дернулся.

— Вводим поправки. Государю — тишина. Полная изоляция. Пока.

— Но… — Василь растерянно моргнул.

— О том, что я есть, знаешь ты… — я выцепил взглядом единственную неподвижную точку