Питер Грант - Бен Ааронович

человека, – кивнул папа, отхлебнул кофе и отставил чашку в сторону. Взял со стола банку с табаком, но открывать не стал – просто поставил к себе на колени и сложил ладони поверх нее.

Я спросил его, как мама и где они оба были вчера вечером. Он сказал, что мама в порядке и вчера они ходили на свадьбу. На чью именно, он затруднялся ответить – кого-то из моих двоюродных братьев. На деле это слово могло означать кого угодно, от сына моей тети до парня, который просто зашел в гости к моей маме и прожил у нее пару лет. Правильная сьерра-леонская свадьба – как, впрочем, и поминки – продолжается несколько дней, но эмигранты, стремясь подстроиться под сумасшедший ритм английской жизни, привыкли сокращать такие мероприятия до одного, максимум полутора дней. Не считая времени на подготовку.

Папа не очень хорошо запомнил, чем кормили, кто во что был одет и даже к какой конфессии относились молодожены. Зато принялся подробно описывать музыку, которую там играли, попутно достав из жестянки упаковку сигаретной бумаги и сосредоточенно, аккуратно сворачивая самокрутку. Убедившись, что она идеальна со всех сторон, он сложил бумагу и табак обратно в банку, опустил туда же сигарету, закрыл крышкой и поставил на стол. Потом взял свою чашку, и я обратил внимание, что рука у него трясется. Он мог ждать, пока не станет совсем невтерпеж, потом взять банку со стола и поставить на колени. Мог развернуть самокрутку, свернуть снова и, когда припрет, выкурить-таки чертову дрянь. У него начиналась эмфизема, и тот же врач, что снабжал его героином, сказал, что больше четырех сигарет в день ему категорически нельзя.

– Ты веришь в магию? – спросил я.

– Я слышал однажды, как играет Диззи Гиллеспи, – ответил папа, – это считается?

– Возможно, – сказал я. – Как думаешь, откуда у человека способность так играть?

– У Диззи-то? Талант плюс много работы, но я знавал одного саксофониста, который говорил, что получил свое мастерство от самого дьявола. Заключил с ним договор на перекрестке ночью и все такое.

– Да ладно! – удивился я. – Он что, был с берегов Миссисипи?

– Нет, из Кэтфорда, – ответил папа, – и договор свой он заключил на Арчер-стрит.

– И что, хорошо играл?

– Да уж, неплохо. Только вот ослеп, бедняга, через две недели.

– Это было частью договора? – спросил я.

– Наверное, да, – ответил он. – Твоя мама тоже так решила, когда я ей рассказал. Мол, только дурак рассчитывает получить что-то, ничего не давая взамен.

Это было очень похоже на маму, чьей любимой фразой было: «Если что-то досталось задаром, оно ничего и не стоит». Ну, вообще-то самой любимой ее фразой было: «Не думай, что стал такой большой, что я не могу тебя отшлепать». На самом деле она меня никогда не била и очень жалела об этом упущении, когда я завалил выпускные экзамены. В тот день меня ткнули носом в блестящие успехи многочисленных кузенов и кузин, которые обязаны своим высшим образованием образцовой дисциплине, выработанной физическими наказаниями.

Папа снова взял жестянку со стола и поставил на колени. Я забрал пустые чашки и сполоснул их на кухне в раковине. Вспомнил про курицу с рисом в микроволновке, достал ее оттуда и унес на балкон. Курицу съел всю, а риса совсем чуть-чуть и выдул литр холодной воды – после маминой стряпни иначе нельзя. Потом задумался, не пойти ли еще поспать, все равно заняться было нечем.

Выглянув на балкон, я спросил папу, не нужно ли ему чего. Он ответил, что все в порядке и ничего не надо. Я заметил, как он открывает банку с табаком, достает оттуда самокрутку и сует в рот. Потом он вынул из кармана серебряную керосиновую зажигалку и поджег кончик сигареты. Все это он проделал с той же вдумчивой размеренностью, с какой заворачивал табак в сигаретную бумагу. После первой затяжки по его лицу разлилось величайшее блаженство. А потом он начал кашлять. Кашель был ужасный – влажный, захлебывающийся. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие. Отточенным движением он затушил сигарету и стал ждать, пока кашель утихнет. Когда это случилось, он снова сунул сигарету в рот и зажег ее. Дальше я смотреть не стал, потому что и так знал, чем дело кончится.

Люблю папу. Он настоящее ходячее предупреждение.

У мамы три городских телефона. По одному из них я набрал номер своей голосовой почты. Первое же сообщение было от доктора Валида.

– Питер, – сказал доктор, – я хотел вам сообщить, что Томас пришел в сознание и просит вас приехать.

Крупные общественно-политические газеты окрестили вчерашний погром Майским безумием, что больше походило на название коктейльной вечеринки. Таблоиды же выбрали заголовок Майский бунт – наверняка потому, что он короче и умещается поперек первой полосы. По телевизору показали несколько интересных кадров, где женщины в длинных вечерних платьях кидались кирпичами в полицейских. Никто не знал, что именно случилось, и разнообразные эксперты уже бросились наперебой вопить: беспорядки вызваны социально-политическими факторами, о которых мы недавно писали. Это происшествие – знак серьезных проблем в какой-то сфере общественной жизни, и наша задача – понять, в какой именно.

В отделении интенсивной терапии Королевского госпиталя было много полицейских. Большинство слонялось без дела, рассчитывая на оплату переработки; некоторые брали показания у жертв беспорядков. Я показания давать не собирался, а потому пошел через служебный вход, схватив оказавшиеся поблизости ведро и щетку и притворившись уборщиком.

На верхних этажах я долго плутал в поисках кабинета доктора Валида, пока наконец не попал в смутно знакомый коридор. Стал заглядывать во все комнаты подряд, пока не нашел палату Найтингейла. Честно сказать, он выглядел не лучше, чем в прошлый раз.

– Инспектор, – тихо позвал я, – вы хотели меня видеть.

Его глаза открылись, он скосил взгляд на меня. Я присел на краешек койки, так, чтобы ему не надо было поворачивать голову.

– Подстрелили, – прошептал он.

– Я знаю, – кивнул я. – Я был там.

– Второй раз.

– Неужели? А когда был первый?

– На войне.

– На какой именно? – спросил я.

Найтингейл, поморщившись, повернулся на кровати.

– На второй, – ответил он.

– На Второй мировой, значит, – повторил я. – Где же вы служили, в детском корпусе?

Даже если Найтингейла призвали в сорок пятом, он должен был родиться никак не позже 1929 года. Это если он солгал насчет своего возраста.

– Сколько вам лет, инспектор?

– Много, – ответил он. – Начало века.

– В начале века? – переспросил я, и он кивнул. – Вы родились в начале века? Какого – двадцатого?

Выглядел Найтингейл от силы на сорок пять, а это надо уметь,