"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 - Иван Басловяк

— Ясно, Ваше Величество! Совершенно ясно! — закивал Левашов, готовый провалиться сквозь землю. — Мы… Мы сразу уходим… и больше никогда…

— Правильный выбор, — я медленно прошелся перед ними, и они замирали при каждом моем шаге. — И еще одно. Если я услышу, что вы или кто-либо из ваших людей причинили баронессе или ее внучке малейшее беспокойство, если по городу поползет хоть один слух о сегодняшнем визите, о том, что вы видели тут меня… Вы познакомитесь с каторжными рудниками Нерчинска поближе. Ваш сын — тоже. Я понятно объясняю?

Их лица стали землисто-серыми. Они поняли. Поняли прекрасно.

— Теперь исчезните. И забудьте дорогу сюда.

Они бросились к выходу, спотыкаясь и толкая друг друга, словно за ними гнался сам дьявол. Скрип двери, и они пропали, оставив после себя лишь запах страха и унижения.

Я обернулся. Баронесса Нана смотрела на меня с таким благоговением, будто я был самим Основателем рода, сошедшим с небес. София же стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на меня иными глазами. В них не было ни страха, ни подобострастия. Было понимание. Понимание той цены, которую я только что заплатил, обнажив перед ней свою истинную суть. Цены власти, страшной и безжалостной.

— Простите, — тихо сказал я ей. — Иногда иначе нельзя.

Она медленно покачала головой.

— Вам не за что извиняться. Вы… вы сдержали слово. Вы освободили меня.

В ее голосе была не только благодарность. Было осознание. Осознание того, что мир куда сложнее и страшнее, чем она думала. Но и то, что в нем есть силы, способные противостоять этому ужасу. И одна из этих сил сейчас стояла перед ней.

Я подошел к окну. Улица была пуста. Стервятники улетели. Ветер, уже не северный, а теплый, кавказский, шелестел листьями старого платана во дворе. Он приносил запах горных трав, нагретой солнцем черепицы и… свободы.

Я чувствовал ее взгляд на своей спине. Чувствовал, как бьется ее сердце. И понимал, что моя миссия здесь не закончена. Она только началась.

Убийца выполнил свою грязную работу. Император разобрался с назойливыми просителями. Но что теперь скажет ей Мстислав? Не император. Не волхв. Просто мужчина, который нашел в хрупкой грузинской дворянке то, чего не было во всех дворцах и на всех полях сражений — отголосок своей наивности, веры в людей, потерянной совсем недавно.

Я обернулся к ней. И в этот раз улыбка, что тронула мои губы, была настоящей. Уставшей, печальной, но настоящей.

— Ну что, София, — сказал я. — Теперь, когда стервятники разлетелись, давай, наконец, поговорим. О тебе. О твоей судьбе. О том, чего хочешь ты. А не они.

Мгновения тишины, наступившей после бегства Левашовых, были густыми и сладкими, как мед. Они разлились по залу, залечивая собой следы грубого вторжения и страха. И в этой тишине вдруг послышался отчаянный, сдавленный шепот баронессы Наны:

— Ваше Императорское Величество… Мы… мы… простите нас!

Я обернулся. Старуха стояла, прижимая дрожащие руки к груди, и ее лицо выражало такую панику, будто она случайно приютила у себя в доме чудовище, а не императора. Ее мир, только что перевернутый моим явлением, теперь рушился под грузом придворного этикета, который, как я понимал, был для нее такой же абстракцией, как законы небесной механики.

— Мы встречаем вас в таком убожестве! Без хлеба-соли! Без достойной трапезы! София, дитя мое, да мы в простых платьях и выглядим неподобающе!!!

Она устремилась к Софии и, схватив ее за руку, потащила прочь, в глубину дома, бормоча что-то о «нашем самом лучшем, что осталось» и про «хоть сережки, те самые, фамильные». София на мгновение встретилась со мной взглядом, и в ее глазах я прочел извинение, смешанное с легкой растерянностью от бабушкиной суеты. Она позволила увести себя, бросив на прощание короткий, почти неуловимый взгляд, в котором читалось: «Я скоро вернусь».

И началась возня. Из каких-то потаенных углов, из-за потертых портьер появились двое слуг — древний, седой, как лунь, мужчина с лицом, будто вырезанным из горного камня, и молодая, испуганная девушка-грузинка с огромными, как у серны, глазами. Видимо, те самые, что не бросили семью в беде.

Баронесса, уже из другого помещения, выкрикивала им отрывистые, взволнованные приказания на их родном языке. Слышалось позвякивание посуды, скрип отодвигаемого стола.

Я остался один в гостиной. И позволил себе то, что редко позволял — расслабиться. Уголки моих губ дрогнули в легкой, почти незаметной усмешке. Эта суета, этот панический ужас перед несоответствием «приличиям» — все это было так далеко от кровавых интриг Стамбула, от давящего груза короны, от вечного ощущения, что за тобой наблюдают тысячи глаз. Здесь это было… по-домашнему. Живо. Настоящее.

Я прошелся по комнате, позволив взгляду скользнуть по потертому бархату кресел, по потускневшим портретам предков на стенах — гордых мужчин в чохах и женщин в изящных головных уборах. Здесь пахло историей. Не великой, имперской, а частной, семейной. Историей упадка, достоинства и тихой грусти. И на фоне этого всего мое появление ссокрушительной, абсолютной властью было подобно падению метеорита в огород к мирным крестьянам.

Подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и прислонился лбом к прохладному стеклу, оглядывая все, что видел. Поместье Ткеладзе. Оно не просто обеднело. Оно уснуло. Уснуло каменным сном, вцепившись в крутой склон над Алазанской долиной, словно последний орёл, чьи когти окостенели в момент смерти. Сюда вела старая дорога, прорезанная дождём и овцами, извивающаяся меж корней вековых дубов, ставших серыми и корявыми от времени и ветров.

Главный дом, некогда белоснежный, как ледник Казбека, теперь носил на себе шрамы прожитых столетий. Штукатурка осыпалась, обнажив грубый, тёплый камень таушети. Резные деревянные галереи-арбази скривлены, их некогда витиеватые орнаменты, похожие на застывшие виноградные лозы, сломаны и почернели от влаги. Стекла в высоких стрельчатых окнах мутны, некоторые забиты фанерой, и сквозь одно из разбитых окон дикий плющ запустил свои зелёные щупальца внутрь, как бы заявляя о своих правах.

Черный конь, над которым были скрещенные мечи — герб Ткеладзе, высеченный над дубовой дверью с выщербленным львиным молотком, почти стёрся, и лишь тень былого величия угадывалась в его контурах.

Возле стены прислонилась сакля для слуг, её плоская крыша давно просела. Рядом — полуразрушенная марани, винный погреб. Его каменные давильни-сацнахели пусты, лишь паутины, как саваны, покрывают их. Но в воздухе, густом и прохладном, всё ещё висит едва уловимый, кисло-сладкий дух давно выпитого молодого вина — призрачная память о пирах, когда в этих стенах звенели тосты и пели застольные песни.

Внутри дома царил полумрак и запах старины