На ограниченный срок - Пенг Шеперд

Вик пожимает плечами. — Оказывается, нам больше не по карману семейная терапия.

Я жду момент, надеясь, что он имеет в виду хорошие новости, но нет.

— Черт, — наконец вздыхаю я. Сажусь на табурет рядом с ним, и бармен без слов наливает мне тоже. — Окончательно?

— Все пополам, — отвечает Вик. Он смотрит в свой стакан. — Дом, банковские счета. Совместная опека над Мусом.

— Совместная опека — это уже что-то, — предлагаю я.

Вик кивает. — Да.

Он отпивает, ничего не чувствуя.

— Вот что хорошо в собаках — они всегда рады тебя видеть, сколько бы ты ни отсутствовал, — пытаюсь я. Надеясь, что это правильные слова.

Вик вздыхает. Поднимает бокал ко мне, и мы звякаем краями. — Брак. На ограниченный срок!  — мрачно шутит он.

— Мне так жаль, Вик, — говорю я.

Нас никто не беспокоит, несмотря на то, что бар забит, и мы сидим молча, позволяя времени плыть мимо, и пьем.

— Знаешь, мне понятно, почему Тереза так много работает, — начинаю я, осторожно. — После аварии ей нужно было...

— Но ты думаешь, что со мной все иначе, — заканчивает Вик.

— Ну, разве нет? — спрашиваю я. — Она потеряла Алана, но у тебя есть Саймон — был Саймон. Чем хуже становилось, тем больше ты к этому стремился. Почему бы просто не прекратить работать? Неужели эта работа стоила того, чтобы потерять его?

Вик наконец поворачивается ко мне. Я боюсь, что обидел его, но он выглядит не злым. Просто усталым.

— Ты молод, — наконец говорит он. Он поднимает руку, прежде чем я могу возразить, что десять лет — не такая уж разница. — Ты еще не понимаешь, что нельзя ничего изменить. По-настоящему.

Он снова поворачивается к бару.

— Разве что будь мы светильниками, а не людьми.

Когда я прохожу Транспорт и включаю телефон в раздевалке, я слышу, как он жужжит на деревянной скамейке позади меня, нагоняя уведомления. Затем он жужжит снова, снова, снова, лихорадочно. Я бросаю пальто в сторону и поворачиваюсь, чтобы схватить его, пока он продолжает.

У меня пропущенный звонок из школы Опал, вижу я.

А затем много — очень много — от Майи.

Лампочка в гараже перегорела, и в темноте мне приходится искать серебряный ключ без колпачка на связке на ощупь.

Из всех мест, где мы жили, дом в Бостоне мне нравится меньше всего. Все говорят о бостонских зимах, но мы переехали сюда в разгар лета, когда Опал было восемь, и меня удивила влажность. Пока мы собирали вещи в чикагском доме, казалось, что у нас больше одежды, больше мебели, чем у семьи втрое больше нас, но когда мы приехали в Бостон, внезапно показалось, что у нас почти ничего нет. И все же, даже год спустя, комнаты выглядят пустыми, отделаны лишь частично, и половина шкафов все еще пустует.

Но я знаю, что просто сваливаю вину на дом, потому что винить нужно кого-то. В нем есть и хорошее. Например, чердак, со скошенными потолками и высокими светлыми окнами. Он такой маленький, что скорее альков, чем комната, но Опал влюбилась в него в день переезда и объявила своим пространством. Мне не очень нравится, что она там, так высоко, — лестница такая узкая и крутая; вдруг упадет? — но и я, и Майя смирились. Делать все равно нечего.

— Родные, я дома! — кричу я, но дом молчит.

Когда я поднимаюсь наверх, Опал лежит на кровати, листая телефон. Ей всего девять, но она рано освоила скучающую сутулость и угрюмый взгляд подростка — и часто их оттачивает.

Я стучу в дверной косяк.

— Где мама?

— В банке, — бормочет она, не поднимая глаз.

Я смотрю на нее. — Как сегодня?

Опал драматично вздыхает. — Сама знаешь. Ужасно. Отвратительно. Буквально хуже не бывало.

— Хорошо, — отвечаю я. — Значит, как обычно.

Несмотря на раздражение, уголок ее губ дергается в усмешку. — Как обычно.

На ее телефоне я успеваю увидеть Эйфелеву башню, прежде чем экран гаснет.

— Значит, мы правда не поедем? — спрашивает она.

Как только Опал подросла, мы стали каждое лето ездить всей семьей в отпуск в новое место, чтобы она могла начать видеть мир. Иногда на пляж, иногда в горы. В один год мы позволили себе шикануть и поехали в Китай, что больше всего понравилось Майе, а в другой — в Марокко, что больше всего понравилось Опал.

Этим летом мы должны были провести три недели во Франции — но теперь не поедем. Слишком много