На ограниченный срок - Пенг Шеперд

— Я не хочу, чтобы меня хоронили. — Она поднимает руку, покрытую синяками от капельницы. — Я не хочу больше этого.

Я открываю рот, затем закрываю. Отворачиваюсь.

Я не знаю, что должен сказать: что мы не будем ее хоронить — или что она не умрет.

— Как думаешь, в космосе бывают похороны? — продолжает она наконец, давая мне выход. — Космические похороны?

Я откашливаюсь. — О, думаю, там просто вышвыривают тебя через шлюз, — отвечаю я.

Опал ухмыляется. — Я бы точно вышвырнула тебя через шлюз на твоих космических похоронах, — говорит она.

— Не сомневаюсь, — усмехаюсь я.

Наконец ее глаза начинают слипаться, дыхание меняется.

— Извини, — бормочет она, погружаясь в сон. — Морфий...

— Ничего. Спи, — шепчу я. Я беру ее за руку. — Я здесь.

Тереза пришла ко мне с этим предложением о работе вскоре после смерти Алана, понимаю я, перебирая все в голове в сотый, в миллионный раз, пытаясь обнять умом то, чего я никогда не смогу принять.

Она все это время знала, что произойдет с Опал? Если так, почему не сказала мне раньше?

Я копаюсь в воспоминаниях в поисках хоть крупицы доказательств. Она была на стольких днях рождения Опал, на стольких школьных спектаклях и балетных выступлениях. Она была даже на моей свадьбе с Майей. Как, впрочем, и Алан.

— Это так прекрасно, — сказала мне тогда Тереза с первого ряда, пока я нервно ждал появления Майи в конце прохода, уже утирая слезы.

— Прямо как на нашей свадьбе, — добавил Алан, обнимая ее, пока Майкл, тогда еще дошкольник, делал вид, что ему противно. — Мы были так счастливы.

Тереза фыркнула, прижимаясь к нему. — Да, боже, и что же случилось?

После того как мы с Майей пережили торжественный первый танец, щеки горели от стольких глаз, диджей включил «Billie Jean», и все бросились на танцпол. Мы веселились той ночью вместе: я, Майя, Тереза, Алан и маленький Майкл. Позже будет другая ночь — ночь, когда другой водитель появится из ниоткуда, ночь, когда дождь заставит шины заскользить. Ночь, когда Алан слишком сильно ударится об отбойник, и машина перевернется слишком много раз, чтобы кто-то мог выжить, — но этой ночью он был еще жив.

— Может, отвести Майкла в номер? — спросил Алан Терезу, когда диджей заиграл Electric Slide. — Уже поздно.

— Пусть останется, — сказала она и поцеловала его в щеку. — Ему весело.

В самом начале, когда меня только взяли в Oracle, я об этом не думал — но потом, все чаще, я задавался вопросом: знала ли она, что произойдет с Аланом? Когда я пытаюсь вспомнить, я не видел ни единого признака. Ни искорки горя, ни отчаяния, которое тогда не имело бы смысла. Все, что помню, — это любовь.

— Мы за это заплатим завтра утром, когда он проснется в образе Чудовища Майка, — пошутила тогда Тереза с Майей, затем пожала плечами. — Живем-то один раз, верно?

Я не могу злиться на Терезу ни за одну из этих вещей, понимаю я. Ни за то, что она узнала, что ждет меня, — ни за то, что не сказала мне до сих пор. Она позволила мне быть счастливым с Опал так долго, как только возможно.

— Мам, тетя Майя и дядя Расс будут замужем и женаты навеки-навсегда? — спросил Майкл после того, как все наелись торта, и он мог выпросить второй кусок. Он учился считать и был одержим цифрами в том возрасте.

— Да, Майки, — рассмеялась Тереза. — Они будут замужем и женаты навеки-навсегда.

Мальчик нахмурился, задумавшись, пока Алан взгромождал его на плечи.

С новой высоты он спросил: — А как долго длится навеки-навсегда?

Через неделю после постановки диагноза у Опал первое назначение химиотерапии. Лечебный центр ярко раскрашен, на стенах — динозавры в человеческой одежде. Опал смело марширует в регистратуру, но, оказавшись в кресле в своей палате и увидев, как достают все трубки и оборудование, расплачется, что ввергает Майю в панику.

— Пока что у нее все отлично, — говорит нам медсестра, пока врач пытается успокоить Опал, объясняя назначение каждой вещи, прежде чем к ней прикоснуться. — Каждая семилетка боится иголок.

Майя кивает, решив больше не плакать перед Опал, потому что боится, что это еще больше напугает нашу дочь. Вместо этого ее ногти вонзились мне в предплечье так глубоко, что в полулунных вмятинах проступили красные крапинки. Она где-то читала, что оптимизм родителей может помочь шансам ребенка. Это абсурдно, и она это знает, — но абсолютно ничем другим в этой ситуации она управлять не может.

— Улыбнись, — тихо говорит она мне. — Выгляди счастливым. Ради Опал.

Я ловлю рыдание, прежде чем оно вырвется из горла.

Я улыбаюсь.