На ограниченный срок - Пенг Шеперд

Опал бросает телефон на прикроватную тумбочку, рядом с одним из «Светильников-Настроений» Картера Джексона. Он был капризно-фиолетовым, но слегка сдвигается в красно-оранжевый, когда столик слегка подрагивает. Я наблюдаю, как он переливается, омывая остальные вещи на тумбочке безвкусным неоновым светом. Баночки с рецептурными лекарствами. Термометр. Колпачки от шприцов и сопутствующие флакончики.

Кровать мягко прогибается, когда я сажусь рядом с ней.

— А прямо сейчас действительно хуже не бывало? — спрашиваю я.

Она вздыхает. — Нет. Мама дала мне таблетку в обед, так что.

Медленно она прислоняется ко мне, и я обнимаю ее.

— Знаю, что это дерьмо, — говорю я. — Но мы можем поехать во Францию в следующем году. Как насчет этого?

Опал поворачивается ко мне, ее глаза сужены, совсем как у Майи. Она оценивает меня, я знаю. Пытается решить, верю ли я на самом деле в то, что только что сказал.

— Все вместе? — спрашивает она. — Крест-сердечко?

— Крест-сердечко, — клянусь я. — Все вместе.

К тому времени, как я выбираюсь из Транспорта и мчусь в центр, в детскую больницу Лурье, к Майе и Опал, врач уже закончил анализы и все объяснил Майе.

У Опал бронхогенная аденокарцинома детского возраста.

Пятилетняя выживаемость: 25 процентов.

Я добираюсь до дома, помогаю Майе завести Опал в дом и отвлечь перед телевизором, и слушаю ее, пока она снова проводит меня по всем брошюрам, которые нам уже вручили в больнице, о том, как разбираться со страховой компанией, прежде чем я больше не могу этого выносить.

Я говорю ей, что меня сейчас вырвет, бегу в ванную, запираюсь. Руки трясутся так, что трудно набрать номер. Но я не могу иначе. Я должен знать.

Тереза уже плачет, когда берет трубку.

— Мне так жаль, Расс, — говорит она — и последняя крупица надежды, за которую я отчаянно цеплялся, умирает. — Мне так жаль.

Связка ключей у меня в кармане, но на этот раз она не нужна. Ни одна из этих дверей не моя.

Детское онкологическое отделение в Бостоне холодное и слишком ярко освещенное. В воздухе витает запах слишком большого количества химикатов. Я придвигаю кресло, в котором мы с Майей по очереди спим ночами, и наклоняюсь, чтобы поцеловать Опал в щеку. Из нее выходит так много трубок, что я начал воспринимать их как часть ее тела. Без них она кажется слишком маленькой, слишком хрупкой. Каждый раз, когда медсестрам приходится отключать ее от мониторов, чтобы помочь искупаться или сменить халат, я чувствую, как перехватывает дыхание, пока темные экраны снова не загораются цифрами и линиями. Как будто это они поддерживают ее жизнь, а не просто подтверждают ее.

Мы почти у цели теперь. Почти у того дня, который я хотел бы, чтобы никогда не наступил.

На фоне что-то пищит, и Опал шевелится в кровати. Ее глаза медленно открываются.

— Ты здесь. — Она улыбается, узнавая меня. — Я думала, сегодня ночь мамы.

— Вернулся из командировки раньше, — говорю я. — Отправил ее домой принять душ и поесть.

Входит медсестра, чтобы проверить пару мониторов. Она улыбается Опал и спрашивает, понравилась ли ей какая-то игра. Опал говорит, что да, и отдала ее мальчику по соседству. Тому, что умирает от опухоли мозга, я знаю. С другой стороны — девочка, умирающая от лейкемии.

Когда мы снова остаемся одни, я понимаю, что она молча смотрит на меня, словно чего-то ждет. Опал изучает меня, а не я ее, на этот раз.

— Как думаешь, в космосе тоже бывает рак? — спрашивает она меня.

За последний год Опал почему-то стала больше интересоваться космосом. Не знаю, потому ли, что я как-то рассказал ей про «Инопланетный Светильник», хотя не должен был — как раз когда ее только положили в больницу, и я отчаянно пытался ее развлечь, отвлечь — или из-за чего-то еще. Теперь она никогда не упоминает про светильник, но чем ближе мы к концу, тем чаще всплывает космос. Я ничего о нем не знаю, но это, кажется, не важно. Она спрашивает меня про другие планеты, про то, насколько там холодно, или, может, там на самом деле было бы очень светло, а не темно, из-за всех звезд.

— Нет, — решаю я. — Наверное, там все гораздо хуже. Чернодырочная аневризма. Астероидная пневмония.

Мы хихикаем, проклятые одинаковым черным юмором, а затем Опал морщится, ее лицо внезапно искажается от боли. Я тянусь к кнопке морфия, чтобы ей не пришлось двигаться.

— А вы с мамой похороните меня или кремируете? — спрашивает она затем, пока мы ждем, когда подействует лекарство.

— Что? Солнышко, — говорю я. — С чего это?

— Тот мальчик из палаты сказал, что если хоронят в гробу, то в тело надо закачивать кучу химии, чтобы оно не разлагалось, а если кремируют, то не надо.

Она смотрит на меня из своего гнезда из