Антея, Или странная планета - Мишель Эпюи

Итак, я решил, что это конец. Спустя какое‑то время я очнулся, понемногу пришёл в себя… В отчаянии я схватился за выступ скалы и отчаянно затряс его — словно в безумной надежде сдвинуть… Всё, чего я добился, — это вызвал небольшой поток мелкого песка, который медленно потек по моей руке. Уже обессиленный, сломленный и покорный судьбе, я вновь погрузился в беспамятство, оставив руку там, где она была, — в этом нежном потоке песка, ласково струившемся по коже…

Время снова потеряло смысл, стало чем‑то неопределённым… Тяготила боль… Перед глазами проплывали жуткие видения. Пульсация крови в мозговых артериях превращалась в бой барабанов, звуки труб и цимбал, а потом — в тихие, далёкие ангельские хоралы… Я закрыл глаза… Внезапно, прекращение мелкого песчаного дождя, щекотавшего мою руку, вывело меня из летаргии. Я открыл глаза…

Тотчас жизнь чудесным потоком наполнила мои жилы:

Свет! Я снова видел свет!

Там наверху, надо мной, из отверстия, образованного осыпающимся песком, пробивался луч — словно проходящий сквозь кусок грязного стекла. Кончиками пальцев я постучал по нему. Стекло было тонким, оно отозвалось звоном. Я ударил по нему камешком — оно разбилось, и поток чистого воздуха ударил мне в лицо. Спустя несколько секунд отверстие было расширено, и я выбрался на зеркальную поверхность слюды, которая, точно застывшая и ослепительная вода, окружала скалистый островок, где находился мой аппарат.

Мой бедный шар! Нечто ужасное приключилось и с ним: я увидел его совершенно сдувшимся и распластанным на скале, точно старое тряпьё. Прежде, чем подумать о том, чтобы воспользоваться запасами провизии, я осмотрел оболочку. На ней со всех сторон были большие рваные дыры — одинаковые по форме и размеру, — через которые газ, должно быть, вырвался за считанные секунды. По расположению и форме этих разрывов я без труда определил, они были оставлены огромными шипами антейцев.

Эта новая катастрофа, произошедшая в тот самый миг, когда я счел себя спасенным, раздавила меня. Не знаю, какая первобытная инстинктивная сила удержала меня от того, чтобы остаться лежать рядом с гондолой во власти смертельного оцепенения.

Немного подкрепившись, я долго и внимательно изучал оболочку из ткани и гуттаперчи, стараясь до конца осознать масштаб бедствия. В голове уже мелькала мысль залатать прорехи, но я увидел, что они, безусловно, слишком велики… К тому же у меня не было нужного материала.

Нет, мне больше не суждено было мечтать о возвращении к себе подобным, на ласковую Землю, где растёт пшеница, где цветы укореняются в мягкой почве среди шелковистых трав, где женские глаза заставляют грезить по вечерам… Я был обречён прожить ещё несколько дней на этом минеральном глобусе — а затем умереть от голода, если, конечно, ужасные антейцы оставят меня в покое.

Возможно, я мог бы от них ускользнуть, укрывшись в тёмных подземных лабиринтах, откуда только что выбрался, — но какой смысл убегать?

Предаваясь размышлениям такого рода, я постепенно погрузился в тяжелый, восстанавливающий силы сон.

Я проспал, вероятно, несколько часов, когда меня наполовину разбудил лёгкий ветерок, несколько раз скользнувший по лицу. Всё ещё измученный усталостью, я не обратил внимания на это явление — оно поразило бы меня, если бы я бодрствовал, ведь на поверхности Антеи никогда не бывало ветра.

Я снова уснул… Спустя какое‑то время дуновение повторилось, затем к нему добавились лёгкие прикосновения… Всё ещё в полузабытьи, я попытался взмахнуть рукой, чтобы отогнать назойливое касание… но рука не подчинилась: она словно прилипла к чему‑то, природу чего я не мог определить… Тут я окончательно проснулся.

Меня снова схватили! Множество антейцев окружили меня, их растительные когти сжимали меня со всех сторон… Через секунду после того, как я открыл глаза, они все разом взлетели — и я оказался подвешен в двадцати метрах над землёй. На этот раз защититься было невозможно: мои ноги, руки и голова были плотно оплетены подвижными и крепкими лианами — я не мог пошевелить даже пальцем.

Однако вскоре мне показалось, что антейцы, захватившие меня, были не столь хорошо вооружены, не столь суетливы и — если можно так сказать — не столь злобны, как те, что обитали в скалистом городе. Они не вонзали свои шипы в мою плоть, не сжимали меня, грозя задушить, и, главное, в голубых живых глазах, которыми их лиственные щупальца водили вокруг меня, я уловил отблеск менее дикого, более мягкого пламени… Это воздушное путешествие длилось очень долго. Мы пролетали над огромными скоплениями скал, бездонными пропастями, внушительными глыбами кварца, рубиновыми обелисками, бескрайними окаменелыми лесами — фиолетовыми, желтыми или розовыми. Наконец, полет антейцев замедлился, они пошли на снижение… и закружили над странным цирком, еще более фантастическим, чем всё, что я видел доселе на этой малой планете. Он представлял собой узкое кольцо скал, голубых, словно аквамарин. Эти скруглённые, сужающиеся наподобие воронки утёсы были полупрозрачны во всех своих частях; по всему их периметру минеральные наросты принимали формы цветов, животных, чудовищ и великанов… Берилл, лазурит, агат, опал и множество неведомых камней расцвели здесь под властью таинственной силы, образовав невообразимо сверкающее каменное соцветие.

Между мраморными стеблями, сквозь изящные скульптуры из карбоната кальция, среди листвы из кальцита антейцы мягко опустили меня к узкому отверстию коридора, уходившего под скалы. Они пронесли меня по этому подземному ходу, где царил приглушённый свет. Наконец они оставили меня в огромной, довольно хорошо освещённой пещере — и отпустили. Я потянулся, растирая затекшие члены и одновременно высматривая, нет ли где пути к бегству.

Но все выходы охраняли один‑два антейца: прочно уцепившись своими крючьями, они держали шипы наготове. Впрочем, они, похоже, не собирались причинять мне вред. Множество существ, находившихся в этой необъятной пещере, почти не обращали на меня внимания — они продолжали кружить, летать или вести свои тайные беседы. Мне показалось, что они принадлежат к иной расе, нежели дикие обитатели скалистого города. Формы и строение их были схожи, но голоса — порождаемые мембранами по краю шаровидного тела — звучали мягче и мелодичнее; листва у них была тоньше и покрыта шелковистым пушком вместо железистых щетинок, коими, точно колючей проволокой, были усажены давешние пираты; а главное — их цветы являли собой истинное чудо. Ах, не будь у меня той смертельной тревоги, с каким бы восторгом я их рассматривал! Мы на Земле полагаем, что знаем, что такое прекрасный цветок; мы представляем себе венчики лилий, лепестки маков, чаши купальниц, колокольчики кампанул, лики анютиных