Пекарня маленьких чудес - Виктория Дениз

Лина стояла, сжимая фартук в руках, чувствуя себя беспомощной. Вот она — настоящая боль. Не та, которую можно залечить булочкой или хлебом. Боль, которая разрывает изнутри.

Когда Торвальд немного успокоился, Эйдан усадил его обратно, подал стакан воды. Сам сел рядом.

— Послушай меня, — сказал он тихо, но твердо. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но забыть Алекса — это не решение. Это будет как убить его второй раз.

— Он уже мертв, — прошептал мужчина.

— Но память о нем живая. И пока ты помнишь, он все еще с тобой. Пусть это и больно.

Торвальд покачал головой:

— Не могу больше. Не могу жить с этой болью. Она съедает меня.

Лина смотрела на него — на сломленного человека, который просто устал бороться. И что-то внутри нее кольнуло, острое и ясное. Понимание.

Она села напротив него, взяла его руки в свои — грубые, мозолистые руки рыбака.

— Торвальд, — сказала она. — Я не могу представить вашу боль. И не буду говорить, что понимаю. Но я знаю одно — забвение не вернет вам жизнь. Оно просто сделает вас пустым.

Он посмотрел на нее — в глазах отчаяние и злость:

— И что ты предлагаешь?

Лина думала. Вспоминала тетради, рецепты. Был там один... да. "Пирог для примирения с утратой". Для тех, кто не может отпустить умерших близких. Не забыть — отпустить. Дать им уйти с миром, а себе — разрешение жить дальше.

— У меня есть другой рецепт, — медленно сказала она. — Не для забвения. Для... примирения с потерей. Он не сотрет воспоминания о сыне. Но, может быть, поможет сделать их не такими разрушительными. Поможет отпустить его с любовью, а не с болью.

Торвальд молчал долго. Челюсть напряжена, в глазах борьба.

— Это не сработает, — наконец сказал он.

— Может, и не сработает, — согласилась Лина. — Но хотя бы не заберет у вас память о том, кем был ваш сын. О том, как он говорил, как смеялся. Разве вы хотите потерять и это?

Тишина. Эйдан смотрел на Лину с чем-то похожим на уважение. Торвальд сжимал и разжимал кулаки.

— Попробуй, — наконец выдавил он. — Но если не поможет, испечешь то, что я просил. Договорились?

Лина колебалась. Потом кивнула:

— Договорились.

Когда Торвальд ушел — тяжело, ссутулившись, будто нес на плечах весь мир — Лина опустилась на стул, закрыла лицо руками.

— Я не знаю, правильно ли я поступила, — прошептала она. — Вдруг не поможет? Вдруг я сделаю только хуже?

Эйдан подошел, присел рядом:

— Вы поступили так, как считали нужным. Это главное.

— Но я не знаю, что делаю! Я вообще не понимаю, как работает эта магия. Просто следую рецептам, как слепой котенок.

— Марта тоже не всегда знала, — тихо сказал Эйдан. — Она рассказывала мне как-то, когда чинил здесь окно. Говорила, что магия выпечки — это не точная наука. Это интуиция, чувство, намерение. Ты вкладываешь в тесто не просто ингредиенты, а желание помочь. И оно либо откликается, либо нет.

— А если не откликнется для Торвальда?

— Тогда испечете кекс забвения, как обещали. Но хотя бы попробуете другой путь сначала. — Он посмотрел на нее внимательно. — Вы были правы. Забыть сына — это не то, что нужно отцу. Он просто еще не понял этого сам.

Лина кивнула. Встала, подошла к полке, достала тетрадь с рецептами пирогов. Открыла нужную страницу.

"Пирог для примирения с утратой

Для тех, кто держит умерших слишком крепко. Для тех, кто не дает ни им уйти, ни себе жить дальше.

Основа: холодное песочное тесто на сливочном масле.

Начинка: яблоки осенних сортов — кислые и горькие вместе, сахар темный (нерафинированный), корица, гвоздика (одна штучка, не больше), цедра лимона.

Печь на закате, когда день отпускает солнце. Думать о том, кого отпускаешь. Не с болью, а с благодарностью. Не "прощай навсегда", а "спасибо, что был".

Разрезать на части — отдать тому, кто должен отпустить потерю. Есть медленно, вспоминая хорошее.

Пирог не стирает память. Он превращает острую боль в светлую грусть. Дает разрешение жить дальше."

Лина перечитала рецепт трижды. Думать о том, кого отпускаешь. Она сама кого-то отпускала? Отца, который умер еще тогда, когда она была маленькой. Себастьяна, наверное. Прежнюю жизнь точно. Иллюзии о том, какой должна быть ее судьба. И, пожалуй, тетю Марту, несмотря на то, что до смерти тети долго не виделась с ней.

— Вы справитесь, — сказал Эйдан за ее спиной.

Она обернулась. Мужчина стоял у печи, с инструментом в руках, с пылью на лице, и смотрел на нее спокойно, уверенно.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы отказались дать ему легкий путь. Марта поступила бы так же. — Он вернулся к работе. — А теперь идите готовить тесто. Закат через несколько часов, нужно успеть.

Лина улыбнулась. Странный он человек, этот Эйдан Холт. Немногословный, закрытый. Но в нужный момент говорит именно то, что надо услышать.

Девушка засучила рукава, достала муку.

Работа ждала.

Они работали параллельно до самого вечера. Эйдан разбирал и заново выкладывал часть печи — медленно, аккуратно, проверяя каждый кирпич. Лина готовила пирог — замешивала холодное песочное тесто, чистила яблоки, смешивала пряности.

Почти не разговаривали. Но молчание было теплым, наполненным.

— Расскажите мне о Торвальде, — попросила Лина, раскатывая тесто. — Если не секрет.

Эйдан вытер руки, взял стакан воды:

— Я знаю его с детства. Он был лучшим рыбаком в Солти Коасте — смелым, умелым. Долгое время ходил в холостяках, потом женился. Жена родила Алекса, и Торвальд был невероятно счастлив. Все свободное время в сына вкладывал — учил его морскому, рыбацкому ремеслу. Мечтал, что Алекс продолжит дело.

Он замолчал, глядя в окно.

— Алексу было семнадцать, когда случился шторм. Они вышли в море вдвоем. Торвальд выжил, а парня волна смыла. Тело нашли через неделю. — Эйдан сжал кулаки. — Торвальд винил себя. До сих пор винит. Говорит, не должен был брать сына в такую погоду.

— Это не его вина, — прошептала Лина.

— Я ему это говорю пять лет. Не слышит. — Эйдан вернулся к печи. — Жена от него ушла через год. Не выдержала его молчания. Теперь он один. Работает, как одержимый. Уходит в море на рассвете, возвращается в темноте. Не живет — существует.

Лина вкладывала яблоки в форму, посыпала корицей и сахаром. Думала о Торвальде, о его боли. О том, как страшно терять ребенка. О том, что никакой пирог не вернет сына, но может