Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

— Не вовремя вам сейчас армию покидать, — вставил Резвой.

— Вот и я так разумею. Непотребно мне оставлять солдат. Да что уж супротив государевых олухов сделаешь?

— Чума им на голову… — перекрестился Прохор, подавая хозяину кувшин с квасом.

Отъезд был без пышности, зато с холодком. Барклай, сухо кивнув Кутузову, обронил несколько дежурных слов о «необходимости общего согласия ради спасения Отечества», но в глазах его, при всей выученной невозмутимости, мерцало то же, что и у многих в ту пору: обида, перемешанная с недоверием. Кутузов, впрочем, отвечал с тем своим мягким величием, что разоружало куда опасней противников, и закончил коротким пожеланием «держать удар, ибо время ныне испытывает сердца».

Я, Иван Ильич, денщик Прохор, Голицын и полковник Резвой — двинулись вслед за главнокомандующим, обогнув обозы и спешно сколоченные редуты. Позади, далеко на юго-западе, Платов с Давыдовым уже сходились в своих партизанских хитростях при армии Багратиона, которому судьба отвела теперь роль не столько прикрывающего фланга, сколько живого тарана против французских передовых. В эти дни он стоял на линии между Могилевом и Оршей, стараясь закрыть дорогу к Смоленску, хотя Наполеон еще только подтягивал основные силы.

Выехали. Путь лежал через глухие волостные дороги, где собаки бросались на лошадей, как на давних врагов. Вечерами останавливались то в задымленных постоялых дворах, то в барских усадьбах, чьи хозяева, разменяв страх на гостеприимство, встречали нас хлебом с солью. Кутузов в дороге был молчалив, обдумывая предстоящие планы. Голицын же, пользуясь тем, что генерал не задает лишних вопросов, тихо рассказывал мне о том, какие слухи ходят в столице: мол, Аракчеев с Зубовым не дремлют, плетут сети, а в кулуарах все громче говорят, что «Петербург должен готовиться сам».

На третий день, когда перешли через Ловать и миновали Новгород, стало ясно, что приближаемся к сердцу России. Дорога уже была оживленнее, встречались курьеры, обозы с пушками, чиновники в колясках, дамы в шляпках, спешащие в свои имения, «пока французы не дошли».

Наконец, утром 1 июля, серое небо разорвалось на полосы солнечного света, и шпили столицы блеснули в дымке залива. Петербург встречал нас не приветствием, а тяжелым, вязким ожиданием — город знал, что мы возвращаемся не с победой, а по принуждению. И уже у самого Арсенала нас настиг вестовой от военного министра: «По распоряжению Его Императорского Величества генерал-фельдмаршалу Кутузову надлежит принять меры к обороне северной столицы».

Вот те раз! — отметил я про себя, — а хозяин-то мой уже и фельдмаршал! Скачок витка истории не миновал и этот момент, ведь по реальной хронологии такой высокий титул он должен был получить только после Бородинского сражения. А сейчас у нас на дворе лишь начало июля. Выходит, Кутузова наградили заочно, пока мы все были под Витебском, сталкиваясь мелкими стычками с Наполеоном. Я понял, что козни Аракчеева и Зубова удались, хоть государь и присвоил столь почетное звание. Мы снова в Петербурге, оставив Барклая и всю линию фронта позади. А впереди столица, где война пока шла лишь на бумаге.

— Такие дела, братец Довлатов, — вздыхал Иван Ильич, глядя, как Михаил Илларионович равнодушно принял титул фельдмаршала. Ни почестей, ни фанфар, ни торжественных приемов никаких не было, ведь, по сути, это известие застало нас в дороге, считай, на подъезде к столице. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной, дети и прислуга с некоторыми верными офицерами — вот и вся радостная встреча, что нас ожидала.

А уже в первые дни июля стало ясно, что тот широкий, почти неторопливый марш-маневр французов, о котором мы еще неделю назад говорили с осторожным облегчением, вдруг превратился в неудержимую скачку. С утра до вечера в штаб приносили все новые донесения, и каждое хуже другого. Наполеон, оторвавшись от Барклая и Багратиона, проскочил Смоленск почти без боя. Того упорного сопротивления, на которое мы рассчитывали, не вышло. Отдельные стычки, артиллерийские залпы на подступах — и вот уже французские передовые части миновали город, спеша напрямик к старой московской дороге. В кулуарах штаба шепотом говорили:

— Он рвется к Бородино, господа!

— А как же Багратион? А Барклай?

— Отстали, увы.

— Напрасно Кутузова отозвали оттуда. Там он был более нужен, нежели здесь.

— Вы правы, корнет…

Бородино. Это слово, еще не обросшее пороховым дымом и кровью, уже звучало, как предвестие.

Платов с Давыдовым, действуя в тылу врага, посылали донесения, в которых сквозило удивление. Обозы французов почти не задерживались на ночлег, войска шли налегке, в безумном стремлении достичь места решающего сражения, оставляя после себя лишь скошенные хлеба и следы костров. А иногда даже и того не было, будто армия, как привидение, скользила по земле, не касаясь ее. Петербург, хоть и был далек от линии фронта, жил так, словно под гул далекой канонады. На улицах шепотом переговаривались о возможной эвакуации архивов, в лавках торговки поспешно пересчитывали выручку, и даже извозчики как-то невольно понижали голос. В Зимнем дворце заседания шли по нескольку раз в день. Люди, выходившие оттуда, говорили негромко и торопились по коридорам, словно и стены могли подслушать.

Михаил Илларионович, едва прибывший в столицу, не позволил себе ни отдыха, ни домашних минут. Утром он принимал доклады и перечитывал донесения, днем осматривал склады и укрепления, вечером работал с картами, раскладывая их на тяжелом дубовом столе. Он и так знал все, что могли сказать линии и штрихи на этих листах, но каждый вечер снова и снова вычерчивал на полях аккуратные пометки. Лицо его при этом было каменным, лишь иногда он чуть шевелил губами, будто спорил сам с собой, да бросал на меня взгляд единственно зрячего глаза. Для меня эти дни стали чередой поручений, встреч на лестницах, разговоров в узких коридорах и долгих часов над чертежами. Казалось, в самом воздухе витал запах сургуча и нагретого масла свечей. Я все еще помнил про наши прожекторы и понимал, что они могут понадобиться скорее, чем мы рассчитывали. Фигурально выражаясь, календарь бежал впереди на полтора месяца относительно реальной истории. И то, что должно было произойти по хронологии в конце августа, свершалось уже сейчас, в начале июля. «Эффект бабочки» по-прежнему был в действии. А чего далеко ходить? — спросил я сам себя мысленно. — Вот тебе пример, дружище Довлатов:

Однажды вечером, возвращаясь из Адмиралтейства, я услышал, как два офицера у решетки Летнего сада