Год урожая 1 - Константин Градов

Валентина, стоявшая за его спиной, положила руку ему на плечо. Мишка дёрнулся — но не скинул.

— Ну, подойди к отцу, — сказала она тихо.

— Да ладно, мам.

— Михаил.

Он подошёл. Два шага — как по минному полю. Встал у кровати, посмотрел на меня. Сверху вниз — он уже был выше сидящего мужика. Я протянул руку — эту огромную, чужую, заскорузлую ладонь.

— Дай пять.

Он опешил. По лицу — на секунду, меньше секунды — мелькнуло удивление. Чистое, детское, ещё не задавленное подростковой бронёй. «Прежний» Дорохов, видимо, не давал пять. «Прежний» Дорохов, видимо, либо обнимал (пьяный), либо не замечал (трезвый), либо орал (всегда).

Мишка посмотрел на мою руку. Потом — на меня. Потом — на руку. Потом вытащил правую из кармана и хлопнул по моей ладони. Легонько. Как будто проверял — не ловушка ли.

— Нормально, — сказал я. — Как школа?

— Нормально, — сказал он. И это было первое слово, которое «мой» сын сказал мне в этой жизни. «Нормально» — универсальный подростковый щит, за которым может скрываться что угодно: от «всё отлично» до «меня избили за школой и я курю с пятого класса». В 2024-м я бы погуглил «как разговаривать с трудным подростком». В 1978-м — гугла нет. Есть только я, моя интуиция и понимание, что давить нельзя. Ни в коем случае. Этот парень привык к давлению. Ещё одна порция — и он закроется окончательно.

— Катюшка мне сказала — ты приёмник починил? «Океан»?

Ещё одна вспышка удивления. Быстрая, как зарница — и погасла.

— Ну… да. С Генкой. Там конденсатор полетел, мы перепаяли. — Пауза. — Откуда ты знаешь?

— Мать рассказала.

— А… — он переступил с ноги на ногу. — Ну да. Мам всё рассказывает.

— Молодец, — сказал я. И сказал искренне — не из тактики, не из педагогического расчёта, а потому что реально: паять в четырнадцать лет, без ютуба, без форумов, без схем из интернета — это не «молодец», это талант. В 2024-м этот парень стал бы инженером, программистом, CTO какого-нибудь стартапа. Здесь — починит «Океан» и пойдёт бить окна в совхозном саду, потому что некуда больше.

Мишка посмотрел на меня. Долго. Не верил. «Молодец» от отца — видимо, событие из ряда вон выходящее. Может быть, первое за несколько лет.

— Ладно, — сказал он. И ушёл в угол палаты, сел на стул, достал из кармана что-то — маленькую деталь, транзистор или конденсатор, — и начал крутить в пальцах. Не от нервности — от привычки. Руки у него не могли быть пустыми.

Катя всё ещё сидела у меня на коленях. Не собиралась уходить. Рассказывала про школу — быстро, захлёбываясь, перескакивая с темы на тему: учительница Тамара Николаевна задала стихотворение наизусть, а Катя уже выучила, потому что стихотворение про зиму, а она любит зиму, а ещё она написала своё стихотворение, про кота, хочу ли я послушать? Хочу? Правда-правда? Вот: «У нас на крыльце живёт рыжий кот, он ловит мышей и мурлычет. Он добрый и тёплый, как мамин компот, когда его гладишь — он тычет.»

— Тычет? — переспросил я.

— Носом! Он носом тычет, когда его гладишь! Это такое слово — «тычет». Тамара Николаевна сказала, что «тычет» — это нелитературно, но мне нравится.

— Мне тоже нравится, — сказал я. И не соврал.

Валентина сидела на соседней кровати (Матвеич деликатно ушёл «на процедуры», хотя процедур у него не было — просто понял, что семья) и смотрела на нас. На меня — с Катей на коленях, Мишку — в углу с транзистором. Смотрела — и на лице её было выражение, которое я не мог прочитать полностью. Надежда — да. Осторожность — да. Но что-то ещё. Может быть — удивление. Потому что «прежний» Дорохов, судя по всему, не сажал Катю на колени, не слушал стихи про кота и не говорил Мишке «молодец» за починенный приёмник. «Прежний» Дорохов делал что-то другое. Или — не делал ничего.

Я подумал: мне нужно быть осторожным. Нельзя измениться слишком резко — заподозрят. Но и нельзя вести себя как «прежний» — потому что «прежний» убивал и себя, и этих людей. Нужна золотая середина: «оклемался после удара, стал другим — бывает». Так бывает? Бывает. Люди меняются после инфарктов, инсультов, клинической смерти — об этом и в 2024-м знают, и в 1978-м наверняка слышали. Доктор Герасимов — подтвердит. Клава — растрезвонит. Деревня — поговорит и примет. Лишь бы не перегнуть.

— Валь, — сказал я, когда Катя наконец слезла с колен и побежала к Мишке («Мишка, Мишка, а покажи, что у тебя! А что это? А для чего?» — «Отстань, мелкая» — но беззлобно). — Расскажи мне про колхоз. Что там сейчас — без меня.

Она помолчала. Крутила кольцо на пальце — привычка, я уже заметил.

— Кузьмич держит, — сказала она. — Он хоть и не твой зам — но мужики его слушают. Планёрки проводит, распоряжения даёт. Нина Степановна… — она замялась.

— Что Нина?

— Нина звонила в район. Сухорукову. Сказала — «председатель недееспособен, нужно решать вопрос о замещении».

Ага. Вот и первый ход. Парторг Нина Степановна — не теряет времени. Председатель в больнице — значит, можно двигать фигуры. «Вопрос о замещении» — это на советском языке означает: «давайте назначим и.о., а потом — глядишь — и.о. станет о.». Чистый корпоративный рейдерский захват, только в колхозном исполнении. В 2024-м я бы подал в суд. Здесь — суд не поможет. Здесь — партия решает. А парторг — это партия на местном уровне.

— И что Сухоруков? — спросил я спокойно. Внутри — спокойно не было. Но виду подавать нельзя.

— Сухоруков сказал — подождём. Посмотрим, как председатель. Если не вернётся к декабрю — решим.

К декабрю. Три недели. Значит, мне нужно вернуться в строй максимум через неделю. Не «выздороветь» — этого не требуется. Требуется — появиться. Показать, что жив, функционирует, руководит. Остальное — потом.

— Я вернусь на следующей неделе, — сказал я.

Валентина посмотрела на меня.

— Доктор сказал — минимум две недели в больнице. А то и три.

— Герасимов — хороший врач. Но решаю я. — Я осёкся. Это прозвучало как «прежний» Дорохов — жёсткий, безапелляционный, «я сказал — всё». Не