Две жизни - Владарг Дельсат

Катя ест, а я на часы поглядываю, потому что скоро и мне на урок нужно. У нас сегодня будет рассказ о двадцатых годах. Учитель наш очень подробно разбирает Гражданскую войну и на её примере показывает нам, что происходит сейчас. Ну и почему мы важны, в смысле, партизаны. Очень интересно, между прочим, потому что и в Гражданскую тоже были партизаны.

— Беги уж, — улыбается мне мама, объясняя затем Кате. — На урок она спешит, школа у нас. Вот младшая вернётся, познакомишься с сестрой.

— Она не шутила? — удивляется та, чуть не подавившись.

— Разве такими вещами шутят? — спрашиваю я её, уже вставая.

— Не шутят… — качает головой мама. — Беги уж.

Прошло то время, когда я не ходила почти, когда заикалась, и больше всего — когда боялась наказания. Мама мне объяснила тогда, что мы люди, а дети отлично понимают слова, особенно такие, как я. Всё тело моё в шрамах, напоминая при мытье о полицаях. Ничего, их довольно побили и ещё убивать будут, потому что незачем такой мерзости по земле ходить. Палачи должны в земле лежать, а не ходить по ней. Так правильно будет.

Я иду на урок, потому что вокруг меня люди, а фрицы и хотели бы нас всех убить, да вот фигушки им. У нас и пушки есть, и зенитки, так что ещё неизвестно, кто кого, а если они фронт ослабят, то Красная Армия сюда быстрей придёт. И поганая нечисть понимает это.

* * *

Когда товарищи приволокли этого немца с документами, стало понятно — надо уходить. А у нас и дети, и женщины… Ситуация оказалась патовой, когда выяснилось, что фрицы снимают с фронта дивизию, чтобы бросить против нас. Оставить детей в деревнях — это приговорить их, значит, надо уходить. Самолёты, посланные Москвой, были сбиты. Катя говорит, что фрицы сделают всё возможное, чтобы этот гадёныш не попал в Москву. И мамочка то же самое говорит.

— Идём на прорыв, — решает командир. — Детей, кого сможем, передаём в другие отряды и идём.

— Я с мамой! — требовательно смотрю на него, стоя в первых рядах.

Знаю, что приказы не обсуждаются, но я смотрю ему прямо в глаза, и наш несгибаемый командир кивает. Это, конечно, неправильно, ведь я могу погибнуть при прорыве, но для меня так лучше. На мгновение возвращается страх, но я прогоняю его, готовясь к переходу. Я уже не та дрожащая девчонка. Мне даже автомат дают в руки, хоть и тяжёлый он.

С автоматом получается сложно, потому что Алёнку не могут передать в другой отряд, она намертво вцепляется в нас с Катей. И тётя Варвара говорит, что без нас наша младшая просто не захочет жить. Поэтому наша с Катей задача — защитить младшую. Не очень это похоже на командиров, честно говоря, потому что приказ есть приказ и ничего с этим не поделаешь, но, выбирая между двумя плохими вариантами… В общем, нам позволяют.

Таких детей, как Алёнка, больше нет. Другие младшие плачут, но покорно идут, а наша просто намертво вцепляется и рвёт себе сердце до обморока, не оставляя никому выбора. Даже когда приходят женщины из других отрядов, Алёнка сопротивляется изо всех сил.

— Она просто уйдёт, товарищ Василий, — вздыхает какая-то незнакомая тётя. — Разве что связать, но и так гарантий нет.

— Хорошо, — тяжело вздыхает комиссар. — Знать, судьба такая…

Я понимаю его, но и Алёнку тоже: она маленькая, по сути, ещё и мы всё, что у неё есть. Взрослый человек принял бы необходимость, пионеры наши тоже, а она просто не хочет ничего принимать, потому и сопротивляется. Не хочет она без нас жить. Так тоже бывает, и ничего с этим не поделаешь, хоть и предстоит нам дело очень опасное. Но, если подумать, мы здесь каждый день по грани ходим.

Переход нам предстоит длинный, а потом Красная Армия ударит навстречу, чтобы помочь, так комиссар объясняет. Очень важного немца ведём, поэтому, наверное. Фрицы-то взбеленились, и самолётом опасно, скорее всего, собьют, как уже было, и тогда всё зря. Ну да всё решили уже, нечего и раздумывать.

Я рассказываю Алёнке, как нужно идти, когда говорить о кустиках, ну и обо всём остальном. Я просто знаю, что смогу её защитить, если надо — собой закрою. Кате тоже автомат дали и пользоваться научили, потому что оружия у нас много. Ещё из других отрядов передали, говорят, они себе ещё у фрицев отберут. Вот и идём мы, нас человек сто всего, прямо с утра собираемся и идём. Мамочка улыбчивая, а мне неспокойно, хоть прорыв, конечно, не сегодня будет, нам долго идти надо.

Так и выходим мы — по краям дозоры, а в основном строю женщины и мы. Дети, получается. Правда, внезапно оказывается, что не мы одни идём — ещё с десяток пионеров выпросили оружие. Ну правильно, в разведку же ходят, значит, и в бой можно, а то нечестно получается. А нечестно нам не надо, неправильно это, так комиссар говорит.

Нам, конечно, помогают, увлекают фрицев на других участках, чтобы создать видимость прорыва, отчего те не знают, куда эту дивизию приткнуть. А нам нужно тихо пройти, без шума, чтобы и не догадались. Чем позже догадаются о том, куда мы пошли, тем больше шансов выжить. Фриц, что интересно, даже не помышляет уже о побеге, правда, непонятно почему.

— Мама, а почему гнида не высматривает, куда убежать? — интересуюсь я.

— Ребята говорят, его теперь свои же расстреляют, — объясняет она мне.

Нелюди, что с них возьмёшь. Логику их поступков понять даже пытаться бессмысленно. Ну да и хорошо, что так меньше внимания нужно. На ночь останавливаемся рядом с болотами какими-то, а разведка уходит в разные стороны. Радистка наша закидывает антенну на дерево — слушает, значит. У нас пока радиомолчание, но слушать можно.

Возвращается разведка, рассказывая, что у фрицев нынче трагедия страшная — колонну на марше наши бомбардировщики размочалили, да и хорошо пробомбили в стороне от нас, так что они теперь уверены, что мы в другой стороне идём, и спешно заслоны создают, а перед нами пусто. Новость такая хорошая, что ночёвка сразу же отменяется, уставшую Алёнку Катя на руки берёт, а я — её автомат. Так и продолжаем движение, чтобы уйти как можно дальше.

Мамочка наша с нами идёт, рядом совсем, не забывая обнять и погладить ещё и Катю тоже, отчего мы